Самое интересное из сети

Марии Константиновне недавно исполнилось семьдесят два года. Несмотря на преклонный возраст, старушка бойко управлялась с небольшим хозяйством и выращивала овощи в огороде. Спокойная жизнь женщины закончилась семь лет назад, когда сын, Вова, привел в родительский дом свою жену, Лидию. Как известно, на одной кухне не может быть двух хозяек. Невестка же резко и нагло вторглась в привычный для Марии Константиновны жизненный уклад и стала устанавливать свои порядки. Первым делом Лида, действуя через мужа, заставила свекровь переехать в самую маленькую комнату, а просторную спальню превратила в детскую. Старики не жаловались, им много места и не требовалось. Вова по природе своей был неконфликтным и ведомым. Лида крутила им, как хотела. Мужчина по требованию жены взял в банке большой кредит — деньги срочно понадобились на машину: с деревни далеко возить ребенка в город на кружки. Внук, названный в честь деда, занимался плаванием, подавал большие надежды. Дедушка и бабушка мальчишку любили, ничего не жалели. С пенсии часто покупали ребенку приятные мелочи для его хобби: очки, яркие резиновые шапочки, пушистые полотенца. Свекра, Геннадия Григорьевича, Лида побаивалась. Мужчина был бывшим военным, имел громкий «командирский» голос и сложный характер. При нем невестка с Марией Константиновной не конфликтовала — в семье последнее слово всегда оставалось за Геннадием Григорьевичем. Ситуация изменилась после его смерти: Лидия в доме почувствовала себя хозяйкой и стала планомерно изводить свекровь. Мария Константиновна поняла: за право жить в собственном доме придется побороться. Цель Лидии — завладеть недвижимостью. Оно и понятно, своего-то угла у нее нет. Лида со своими родственниками давно разругалась, они о ней слышать даже не хотели. Даже на выписку из роддома не приехали. Свекровь однажды услышала, как невестка уговаривала ее сына оформить дом на себя: — Вова, ты думаешь дом на себя переоформлять? Мать твоя ведь не вечная, восьмой десяток разменяла. Помрет внезапно — проблем не оберемся с этими бумажками! — Лидочка, солнышко, как ты себе это представляешь? Я же не могу маму силой к нотариусу отвезти и потребовать, чтобы она на меня дом переписала! — Зачем силой, Вова? Аккуратно нужно действовать. Ты объясни Марии Константиновне, что это для ее же блага. Что она доброе дело сделает, если при жизни дом свой тебе подарит. Представь, вдруг после ее смерти всплывет завещание, в котором она недвижимость своей племяннице, Зойке, оставляет? Не зря же она возле матери твоей все время вьется? Зоя, племянница Геннадия Григорьевича, была для Марии Константиновны как дочь. Рано осиротевшая девочка всегда тянулась к родственникам. После выпуска из детского дома жила у них почти четыре года, пока не выучилась и не вышла замуж. Зоя и сейчас часто приезжала в деревню к тете, привозила подарки. Недавно помогла с ремонтом, подарила Марии Константиновне новую кровать с удобным матрасом. Лиду Зоя не любила. Женщина насквозь видела гнилое нутро невестки Марии Константиновны. Именно в ней Лида видела главную конкурентку, поэтому ее и требовалось устранить в первую очередь. А потом потихоньку можно отвадить и «местных» подружек старушки. Звонила Зоя Марии Константиновне на сотовый. Несмотря на преклонный возраст, женщина умела пользоваться кнопочным аппаратом, знала, как набрать номер и куда надо нажать, чтобы пошел вызов. Лида, когда прибиралась в комнате свекрови, потихоньку положила сотовый в карман. Когда Мария Константиновна хватилась телефона, Лида мастерски сыграла удивление и постаралась внушить свекрови, что та сотовый потеряла. — Лида, ты мою звонилку не видела? Вроде на тумбочку у кровати клала… — Вы про мобильник спрашиваете, что ли? Нет, Мария Константиновна, не видела. Вы, небось, в огороде его обронили, когда малину подрезали. — Да не могла я его потерять… Я же помню, как на тумбочку его клала… — Мария Константиновна, телефон-то маленький. Нагнулись, наверное, и не заметили, как он из кармана выпал. Подождите, сейчас Генка со школы вернется, я его заставлю в огороде, в траве поискать. Сотовый свекрови Лидия перевела в режим «Без звука» и спрятала у себя в комнате. Дождавшись звонка Зои, подняла трубку. — Алло, я слушаю. — Лид, ты, что ли? — Я. Чего хотела? — Марию Константиновну услышать хотела. Ты чего ее телефон хватаешь? — Она мне велела трубку поднять и сказать тебе, чтобы ты больше сюда не трезвонила! Надоела смертельно просто, прилипала! — Не ври, Лидка! Не могла так Мария Константиновна сказать! — Приезжай да лично у нее спроси. — Я приеду через три-четыре недели. И за козни свои, Лидка, ты в этот раз точно выхватишь! Лида бросила трубку и отключила телефон. У нее был максимум месяц, чтобы заставить свекровь подарить ей или Вове дом. Пора было переходить к решительным действиям. Лида, под предлогом заботы о здоровье свекрови, перестала выпускать ее на улицу. На прогулки стала ходить с Марией Константиновной — еще не хватало, чтобы она соседям на нее жаловалась. Если кто-то из друзей свекрови подходил к калитке, Лида вежливо выпроваживала гостей. Вова о намерениях жены знал. Нельзя сказать, что он их поддерживал, но и против тоже не был. Мария Константиновна скучала по живому общению. Она неоднократно просила сына купить ей самый дешевый телефон, чтобы хотя бы с Зоей созваниваться. Вова все время отмахивался: то забыл, то салон сотовой связи по дороге не попадался, то денег не хватило. Лида уже напрямую просила переписать дом хотя бы на Генку, любимого внука. Но старушка держалась стойко. Генка как-то притащил домой котенка. Мальчишка рос жалостливым и добрым. Мария Константиновна сидела на скамейке возле крыльца и видела, как внук занес малыша в сарай. Бабушка подозвала ребенка и строго спросила: — Гена, ты кого принес? — Бабуль, ты только маме не говори… Я котенка у школы нашел… — И что мы с ним делать будем? У матери твоей ведь аллергия на кошачью шерсть. — Пусть в сарайке пока поживет… А потом я ему дом найду. Ты же меня не выдашь? — Не выдам, мой золотой. Только ты с поиском дома для котенка не затягивай, хорошо? — Хорошо, бабуль. На следующий день Мария Константиновна обнаружила в своем огороде крошечного щенка. Детеныш тихо поскуливал под кустом смородины, с опаской глядя на женщину влажными круглыми глазенками. «Ну что с тобой делать… Пошли со мной. Назову тебя Дружком», — проговорила Мария Константиновна и аккуратно взяла щенка поперек теплого брюшка. Скандала с Лидой она не опасалась, на нападки невестки женщина давно перестала обращать внимание. Щенка Мария Константиновна поселила в своей комнате. Оборудовала ему лежанку, выделила две миски под воду и корм. Лида, услышав тихое повизгивание, моментально прибежала и закричала: — Немедленно уберите эту гадость из моего дома! Немедленно! — С каких пор мой дом стал твоим? И сама ты гадость, Лида. Теперь это мой друг, он будет жить со мной. — Не будет он здесь жить. Я сейчас же вышвырну эту псину за порог! Еще не хватало, чтобы он здесь гадил! Мария Константиновна медленно поднялась с кровати и подошла к невестке. Глядя Лиде прямо в глаза, женщина произнесла: — Только попробуй тронуть щенка. В ту же секунду вылетишь из этого дома. Ты меня поняла? Лида осеклась. Взглянув в глаза свекрови, невестка поняла: не шутит. Генка, когда началась возня со щенком, быстренько сбегал в сарай за котенком и пронес его под футболкой в комнату к бабушке. Когда он аккуратно опустил малыша на кровать, Мария Константиновна всплеснула руками: — Генка, паршивец ты эдакий! Ты зачем его сюда принес? — Бабуль, ну чего он там один, еще и ночью? Мама теперь к тебе в комнату никогда не зайдет, она ж животных ненавидит. А Барсик с Дружком вместе спать будут. И играть. И тебе, бабуль, теперь скучно не будет! — Да уж… С собакой и котом в одной комнате точно не заскучаешь… Генка, как и обещал, искал дом для Барсика. Пока желающих взять котенка не было, но мальчишка не отчаивался. Лида в тот же вечер нажаловалась мужу. Тот вошел к матери в комнату и попытался убедить ее избавиться от щенка. Мария Константиновна даже слушать не стала, выставила сына в коридор и закрыла за ним дверь на ключ. Гром грянул через два дня. Вечером, перед ужином, Мария Константиновна вышла подышать воздухом на крыльцо и забыла плотно закрыть дверь. Любопытный котенок выбрался в коридор. Лида, накрывая на стол в кухне, громко чихнула. В носу засвербило, из глаз полились слезы. — Вова, в доме кошка! Немедленно найди ее и выброси, — не переставая чихать, проговорила женщина. Котенок был обнаружен под калошницей. Вова уже нес его к выходу, как с улицы зашла Мария Константиновна. Быстро оценив ситуацию, мать выхватила животное из рук сына и прижала к себе. — Не смей уносить Барсика! — Мам, какого Барсика? Ты и кота притащила что ли? Мало тебе собаки в доме? — Мой дом, что хочу — то и ворочу! Если надо будет, крокодила у себя поселю, и вас не спрошу! Чихающая Лида вышла в сени. Услышав последнюю фразу, она картинно упала в обморок. — Тьфу, актриса погорелого театра, — пробормотала Мария Константиновна. Не выпуская котенка из рук, женщина прошла в свою комнату. Лида полночи рыдала. Она кричала, что свекровь намеренно сводит ее в могилу. Что Мария Константиновна, прекрасно зная об аллергии, нарочно принесла домой этого блохастого кота, чтобы спровоцировать у нее анафилактический шок. Лида поставила мужу условие: если за три дня он не решит вопрос с домом и матерью, она подаст на развод, а после расторжения брака лишит его родительских прав на Генку. Вова, как всегда, подчинился жене. Он рассказал, что родной брат его коллеги работает в психиатрической клинике. Дмитрий мог сделать любую справку за деньги. Правда, заплатить придется много. Лида была готова залезть в долги, лишь бы избавиться от ненавистной свекрови. Животных она собралась ликвидировать завтра же. Барсика и Дружка спасло чудо. Когда Мария Константиновна ушла на почту, Лидия взяла крысиный яд, вошла в комнату свекрови и стала высыпать в миску с молоком порошок. Именно за этим занятием и застала ее Мария Константиновна, вернувшаяся за очками. Женщина с несвойственной ей силой оттолкнула невестку: — Ты что делаешь ? Отраву подмешиваешь? — Отраву! Как ты мне надоела, старая ведьма! Почему ты вслед за муженьком на тот свет не убралась?! — Не дождешься, я еще поживу! — Недолго тебе тут жить осталось! Вовка признает тебя недееспособной и отправишься ты в психушку! А я наконец-то поживу по-человечески! — Без суда не признает, рано радуешься, Лида. — Чтобы определить тебя в психушку, суд не нужен. На днях уже справка готова будет. А пока наслаждайся последними деньками. И с живностью попрощаться не забудь! Мария Константиновна дождалась сына с работы. Ей нужно было с ним поговорить. Женщина надеялась, что Лида со зла соврала про психиатрическую больницу, но Вова отнекиваться не стал. — Прости, мама. Лида права, ты нам жить мешаешь. — Сынок…Как ты можешь… Я же ведь мать твоя… — Мама, давай решим все без скандала. Ты дом на меня переоформишь и переедешь в пансионат. Знаешь, как там хорошо? Много других старичков, кормят отлично, досуг интересный. Обойдемся без справок, а? — Как ты, сынок, красиво жизнь в доме престарелых описал… Мария Константиновна разрыдалась. Вова, увидев слезы матери, поморщился и ушел в спальню. Гена бросился к бабушке на шею: — Бабуль, я тебя не пущу никуда! С тобой поеду! — Золотце, беги к бабе Варе. Попроси ее, пусть Зое срочно позвонит и скажет, что меня в дом престарелых забирают. Смотри, чтобы мать с отцом тебя не видели. Зоя, после звонка Варвары Никитичны, моментально выехала в деревню. С собой девушка взяла мужа и двух его братьев. Лиду и ее мужа-подкаблучника в тот же день выкинули из дома. Невестка грозилась, что никогда не позволит свекрови видеться с внуком, но Зоя успокоила Марию Константиновну: можно подать в суд на определение порядка общения с ребенком. Гене уже двенадцать лет, его мнение обязательно будет учитываться. Дружок и Барсик остались жить со старушкой. Решили, что дом Мария Константиновна перепишет на Зою, а та потом — на Генку, как только ему исполнится восемнадцать. Автор: Писатель | Медь Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 😇

Когда-то разошелся он с женой, не нажив даже детей. И сразу тогда повесил на стену в кабинете свидетельство о разводе в деревянную самодельную рамку. Гордился. До того нажился со сварливой требовательной тещей и потакающей ей женой, что бежал из брака сломя голову. А когда говорили мужики, что, мол, погоди, скоро и опять затянет жизнь семейная, отнекивался, проводил рукой по горлу и кричал, что больше – ни в жизнь. А вот найти бы женщину... так, временно... Заговорил с ней сразу, когда рассчитывался в магазине. Легко выяснил, что не замужем, что живёт с девятилетним сыном. Встретил с работы. А вскоре и переехал к ней в небольшую квартирку двухэтажного многоквартирного дома. Жилось ему с ней хорошо, нехлопотно. Была Татьяна неспрослива, легко прощала обидные слова и грубости. Довольна была и тем, что нашла себе мужчину видного, непьющего и рукастого. А он и правда любил вечером засесть за наладку техники в доме. А дом Татьянин буквально ждал такого вот мастера. После ужина он садился в зале на диван, включал телевизор и крутил в руках старый утюг, или собирал розетку, или разбирался в технологии изготовления и ремонта сломанного давно фена. Он весь уходил в свое дело, приводил технику в порядок, а Татьяну это успокаивало, превносило в вечера некую осмысленность и почти семейный уют. Повезло ей с Леонидом! Хотя разговоров о совместном будущем он не вел, о ЗАГСе не заговаривали, и, по всему, Татьяна понимала, что "муж" у неё временный. Часто говорил он о том, что могут его и дальше перевести по службе, а куда – он не ведает. И вот только Алёшка, сын Татьяны, Леонида раздражал. Замечала Татьяна это. Как только видел Леонид её конопатого лопоухого Алешку, делал замечания: – Опять у тебя носки с ног съехали! Как можно ходить так? Подтяни! Или – Смотри, наследил! Не трогай, Тань, пусть сам тряпку возьмёт, да вытрет. Чего ты за ним ходишь? Взрослый же... И всегда у Алешки что-то было не в порядке. Или грязь на шее, или волосы растрепаны. Татьяна всегда принимала сторону Леонида, доругивала, дошлепывала Алешку, заставляла исправить то, что заметил Леонид. А Леонид дулся потом и на Татьяну, считая, что недовоспитала она сына, не научила тому, чему должна была уж давно научить. Татьяна чувствовала свою вину, сносила все терпеливо, соглашаясь с тем, что так оно и есть – недовоспитала. А в душе Леонида от этого росла уверенность, что с Татьяной расстаться будет легче легкого, потому что она и сейчас понимает, что не очень-то достойна такого, как он. Да и сын у неё некудышный... Этакое вагонное сосуществование. Никто никого не обижает, все, вроде, помогают друг другу, исправляют неудобства, но скоро остановится поезд, и расстанутся они без сожаления, распрощаются на перроне. Алёшка с одной стороны держался с Леонидом настороженно, а с другой – его тянуло к мужчине. Ему интересно было смотреть, как тот мастерит, как ремонтирует вещи в доме. Даже как бреется или обмывается в ванной с фырканьем – тоже интересно. Практически, это был первый мужчина в его жизни. Ни называл он его никак, ни по имени-отчеству, ни дядей. Строил неопределенные обращения: "Там дядя Гена дозвониться не может. Чего сказать ему?" или "Мамка велела ключ ей оставить, свой она мне отдала". Вскоре Леонид даже привык к тому, что Алёшка всегда где-то рядом, всегда наблюдает. Он оборачивался, делал какое-нибудь замечание, типа – "Поди штаны смени", Алёшка безоговорочно исполнял и опять с интересом следил за мужскими его делами. Однажды вот так следил, как перебирает Леонид рыбацкие снасти, готовится на рыбалку. – А что, Тань, давай и мальца возьму. И удочка ему есть. Татьяна с радостью согласилась. А Леониду как раз на этот раз рыбалка очень понравилась. Алёшка со щенячьим визгом встречал каждого малька, вел им счёт, выпучив любопытные глазищи, слушал байки Леонида, разводил подкормку, бегал за рыбацкими снастями. Леонид стал и потом брать его с собой. Время шло. Так и жили. Татьяна облегчённо вздыхала, когда Леонид не придирался к Алешке, а Леонид уж и привык, придираться стал меньше. Но только вот случилась неприятность – разболелся у Татьяна живот. Несколько дней она терпела, не хотела идти в больницу, продолжала ходить на работу, хоть ничего уж и не ела, почернела лицом. – Иди уже в больницу, чего мучаешься, – говорил Леонид, – Мало ли ... – А вы тут как же? А Алёшка? – Его определяй, думай куда. Может, к Валентине. – Остался бы ты с ним, Лень! – Ну, уж нет. Нечего на меня чужих детей вешать! Валентина была близкой подругой Татьяны. Она и забрала Алешку к себе, к своим таким же примерно по возрасту детям. Леонид остался один. Татьяну прооперировали – перитонит, осложненный запущенностью. Приходила в себя после операции она долго. Леонид пришел её навестить. Стеснялся своей сентиментальности, быстро шёл по коридору, все думал, что пришел все же зря. Кто она ему – так, временная сожительница. Она лежала, отвернув голову от него к окну. – Ну, чего ты тут? – Леонид чувствовал, что женщины палаты его слушают, было неловко. – Хорошо все? – голову не повернула. – Домой-то скоро? А то там уж и холодильник пустой. Таня приносила всегда продукты сама, из магазина, Леонид лишь давал денег. – Лень, – она обернулась,– Уходи, пожалуйста. Собирай вещи и уходи. Хватит уж, пожили. Он аж отпрянул от таких слов. – Это как это – уходи? – Так. Не надо нам с тобой жить. Все равно добра не будет. Мне с Алешкой вдвоем хорошо будет. Слышишь? Уходи. Он не знал, что и ответить. Поэтому встал с кровати, отряхнул себе колени, как будто там мог быть мусор, сказал невпопад. – Ну ладно, выздоравливай тут. Уже в дверях буркнул "До свидания" всем и вышел. Поначалу обозлился. Он с работы сорвался раньше времени, со сменщиком договорился с трудом, чтоб успеть, приехать к ней сегодня в часы посещений, а она ... И столько сделал для них! Для нее, для Лешки, а в благодарность услышал – уходи. Но чем больше он шагал по улицам городка, тем больше остывал. И повели его ноги не к Татьяне в дом, а к Валентине, где жил в эти дни Алеша. Он вошёл под старую арку, обходя весеннюю размытую грязь, и вдруг отчетливо услышал голос Алешки со двора. Он разговаривал с кем-то громко, ругался. – Чего это нет? Есть у меня папка! Знаешь он какой?! Он вот такую рыбину поймал однажды, – и Леонид вспомнил свой рассказ Алешке на рыбалке, живо представил размах Алешкиных рук, – Он такой! У нас утюг вообще не работал, а он разобрал по винтикам и поменял там все из другого утюга, и утюг теперь, знаешь, лучше всех утюгов гладит. А знаешь, какую мясорубку он сделал? Ни у кого таких нет! Она так легко мясо крутит... А знаешь, какой он добрый... Он меня и не шлёпнул ни разу. Он маме цветы дарит... Леонид застыл. Ох, выдумывает мальчишка! Насочинял! Впрочем, ведь и правда ...утюг, да и мясорубку, и не шлёпал... да и цветы Татьяне дарил однажды – все правда. Разные с Леонидом в жизни случались передряги, но в такую он попал впервые. Стоял за углом и думал – как быть-то теперь? И казалось Леониду, что разговаривает он с кем-то другим, знакомым по детству, как будто – им самим, но совсем непохожим на его сегодняшнего. Первый говорил: "Дурак ты, Леня! Беги, а то затянет опять семейное болото, повесишь себе на шею чужого ребенка." А другой, второй, как будто, спорил с этим первым: "Хватай, Леня, хватай такую бабу с ребенком готовым. Где ты еще такое счастье найдешь? Кто тебя, дурака, еще вот так полюбит?" Этот первый был сильным и циничным, таким привычным и понятным. А второй был таким сложным – он шевелил душу, выводил её из душного мирка омраченной суетой жизни. Первый с иронией рисовал облик Татьяны – смешной и потерянной, хлопочущей в тесноте своей квартирки. А второй показывал женщину, умеющую любить, жертвовать, женщину, ждущую защиты. Стоял Леня за углом, слушал отдаленные голоса детей и сомневался – шагнуть во двор, за сыном шагнуть или развернуться и пойти – собирать вещи, перебираться в общежитие. Тот, второй, подтолкнул. Леонид ступил во двор: – Алёшка, собирайся, домой пойдем. А на следующее утро пришли они в палату вдвоем. Леонид поправлял халат на Алешке, показывал ей кастрюлю, говорил, что наварили они супу и ей принесли. Татьяна ещё болезненно улыбалась, гладила Алешкину руку, давала наказы, просила потерпеть без нее и обещала – скоро быть дома. Они вышли на улицу. Леонид натянул шапку на Алешку. – Алёш, а чего, если я на матери твоей женюсь? Алёшка быстро поднял на него светлые свои глаза, а потом пожал плечами. – Ладно ... Я не против. А она согласится? – Вот и не знаю. Постараться, наверное, надо мне очень. Поможешь? Алешка кивнул. Автор: Рассеянный хореограф. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

- Готово! Красиво, Сашенька? - Да, очень хорошо! С цветами это ты хорошо придумала. Почему мы раньше их на стол не ставили по праздникам? - Не знаю. Мама всегда так делала. А я почему-то забыла об этой традиции, когда замуж вышла. Я вообще много чего забыла. Голос Любы зазвучал глуше, и Александр Васильевич засуетился. Расстроится жена – пиши пропало. Будет грустить весь вечер и слова лишнего не скажет. А ведь он знал, как она любила поболтать с детьми и как долго ждала этого дня. Юбилей все-таки. - Любушка, может быть пирог глянуть? Вдруг пригорит? - Рано! – Любовь Григорьевна приосанилась и лихо развернула свою инвалидную коляску к буфету. – Подай мне лучше вон то блюдо с верхней полки. И помоги фрукты вымыть. Скоро дети приедут, а у нас конь не валялся. Тут Любовь Григорьевна лукавила. К празднику своему она начала готовиться чуть ли не за месяц. Были заказаны подарки для детворы, вязались и шились сюрпризы для дочерей и невестки. Кому – комплект постельного белья с ручной вышивкой, а кому – скатерть и салфетки. Александр Васильевич помогал как мог. Кроил, сидел рядом с женой и нажимал по команде на педаль новенькой швейной машинки. - Ах, какое чудо, правда, Саша? - Да уж, замечательно шьет. А ты ругала девочек, что они такой подарок тебе сделали. - Дорого, Саша! Пусть бы лучше на детей эти деньги потратили! - Любушка, так нельзя! Нужно позволять делать себя счастливой. Вот ты сидишь, шьешь сейчас, а вдруг девчонки скажут, что им это не надо, потому, что дорого? Скажут, что лучше бы ты лекарства или витамины купила на эти деньги. Приятно тебе будет? - Пусть только попробуют! - Вот-вот! И я о чем! Обидишься ведь. Так почему сама их огорчаешь? Они эту машинку искали по всему городу. А когда не нашли – заказали из Москвы. И ждали так, как, наверное, только детей своих в роддоме. Парни уж беспокоиться начали. Павел грозился сам в Москву поехать, только бы они себе нервы мотать перестали из-за задержки. А ты говоришь! - Молчу я, молчу! – Любовь Григорьевна улыбалась, и улыбка эта не сходила с ее губ до самого вечера. А вслед за ней улыбался и Александр Васильевич. Пусть жена о хорошем думает. Лишь бы о бедах своих не вспоминала и не грустила. Все минуло, все прошло. Сколько осталось времени – все до капельки он сбережет и постарается сделать счастливым для той, что подарила ему столько света. Любашу Александр Васильевич впервые увидел во дворе своего дома. Ему было тогда всего семнадцать и смешная девчонка, прыгавшая по расчерченному асфальту, ни за что не привлекла бы его внимания, не будь рядом с ней здоровенного пса. - Ого! Ничего себе! Не кусается? - Нет. - А погладить можно? - Не нужно. - Почему? Ты же сказала, что он не кусается. - Меня не кусал. Пес сидел спокойно и на Сашу совершенно не реагировал. Но ровно до того момента, как парень не сделал шаг в сторону подъезда. Вещи, кучей сваленные у скамейки, видимо принадлежали хозяевам собаки, потому что пес медленно поднялся и вдруг зевнул во весь рот, клацнув при этом зубами так, что Саша отлетел в сторону. - Скажи ему! – Саша спрятался за соседский «Запорожец» и только тогда выдохнул. - Что сказать? - Чтобы не трогал меня! - А он и не трогал. Я думала, такие большие мальчишки ничего не боятся. - А я и не боюсь! С умом надо! Если твой волкодав меня загрызет, то и от ума моего ничего не останется. - Дик – не волкодав. И грызть тебя не будет. Ты – невкусный! - Почему? - Вредный потому что. И собак не любишь. Ты его боишься, и он это чувствует. Иди уже! Девчонка взяла за ошейник собаку, и пес улегся рядом с ней, мгновенно перестав обращать внимание на странного парня. Эпизод этот был тут же вытеснен из памяти Александра каруселью событий его молодой и такой тогда веселой жизни. Уже была Алла. Уже были планы. Скучать было некогда и некогда было вспоминать о смешной девчонке с каким-то слишком серьезным, недетским взглядом. Любу он, конечно, изредка видел во дворе то одну, то с Диком. Кивал издали и убегал по своим делам. А потом была армия. И университет после службы. Была Аллочка, которая дождалась и согласилась выйти за него замуж. Была студенческая свадьба, потому, что отец Саши на тот момент уже ушел из жизни, а мама, потеряв работу из-за долгой болезни, едва устроилась на новую. Да Саша ее помощь и не принял бы. Он учился на заочном и работал, хватаясь за любую «шабашку», которую только мог найти. Мать Аллы, которая жила в соседнем городе, на свадьбу дочери ехать отказалась категорически. Зять ей при первой встрече не понравился, и она упорно игнорировала его, не желая ни знать, ни видеть. Но Саша на это и внимания особо не обращал. Подумаешь! Не все же тещи принимают выбор дочерей. Время покажет. Ему некогда было скандалить. Нужно было работать, содержать жену и маму, да еще как-то получить-таки диплом. И ему это удалось. Не без труда, но они с Аллой всегда говорили родным: - Мы сами! Это стало девизом их с Аллой семьи. Они не просили о помощи, пытаясь справляться самостоятельно, как могли, с бытовыми и прочими трудностями. Маленькая комнатка в коммуналке, доставшаяся Алле от бабушки, была темной и сырой, но их это совершенно не смущало. Они распахивали окно в любую погоду и усаживались на широкий подоконник, сплетясь руками и ногами так, что не разобрать было где чьи. И им было хорошо… А потом родилась Маша и жизнь снова изменила свой ход. Мать Александра слегла и ему с семьей пришлось перебраться к ней. Алла разрывалась между ребенком и свекровью, но ни разу не попрекнула мужа ни словом, ни взглядом. Встречала после работы, обнимала крепко и заглядывала в глаза: - Привет! Как ты? Через полтора года матери не стало и Саша, сделав ремонт в квартире, впервые пригласил в гости тещу, Галину Степановну. - Посмотрите хоть на внучку. У нее теперь только одна бабушка осталась. Что сыграло свою роль? Эта вскользь брошенная фраза или все-таки время пришло, но мать Аллы приехала. Осмотрелась, скупо похвалила зятя, обронив почти недовольно – «золотые руки», и… осталась. Сначала на время, так как Маша мгновенно завладела сердцем бабушки, не слезая с рук и не давая сказать резкого слова. Чуть только бабушка начинала сердиться, Мария Александровна поднимала такой рев, что взрослые поняли – лучше, когда в доме тихо и никто не ссорится. Когда отпуск Галины Степановны подошел к концу, она обняла напоследок внучку, что-то шепча на ухо, а потом глянула на Сашу: - Что скажешь, если я переехать надумаю? - К нам? Милости просим. Только рад буду. - Нет. С вами жить не хочу. Да и тесно у вас. Две комнаты всего, а ну как дети еще пойдут? Лучше свою квартиру обменяю. – Галина Степановна помолчала, глядя в глаза зятю, а потом улыбнулась. – Спасибо… Хрупкий мир был установлен. Укрепило его рождение еще одной внучки. И Галина Степановна решила, что глупо тратить свое время на скандалы. И так есть чем заняться. Она как могла, помогала с внучками, и Алла, наконец, выдохнула. Теперь она могла устроиться на работу. И с радостью воспользовавшись этой возможностью, Алла принялась строить карьеру. Все оборвалось на излете. Самолет, в котором мирно спала Алла, летевшая в командировку, разбился, и Саша не сразу поверил, что его жены больше нет. От темноты и отчаяния его удержало только то, что дети, ничего не знавшие о случившемся, вдруг стали просто невыносимы. Они плакали, капризничали, жались к отцу и бабушке. Галина Степановна перебралась к зятю, чтобы помочь с детьми. Получалось у нее плохо. Она то застывала над плитой, задумавшись и не замечая, как солит своими слезами и без того уже соленый детский суп, то уходила в свою комнату, чтобы хотя бы мгновение побыть в тишине и попытаться услышать голос Аллы: - Мамочка… Саша все это видел, а как помочь не понимал. В конце концов он не выдержал и вечером, когда дети уже спали, подошел к теще на кухне, где она мыла посуду, развернул ее лицом к себе и обнял так крепко, как только смог. - Мам… Я знаю, как тяжело… Что мне сделать? Как облегчить тебе эту боль? Отдай мне хоть немного, а? Отдай… И Галина дрогнула. Раскололась пополам та глыба гранитная, что росла внутри все это время. И хлынула оттуда боль, невыносимая и острая, как битое стекло. Разрывающая душу боль... Но с этой болью пришли и слезы. Не те, горькие, соленые как яд, что выматывали, не давая дышать и думать, а легкие, светлые, в которых было все – и любовь к Алле, и тревога за внучек, и жалость к себе, и даже благодарность к этому чужому по сути мужчине, который стал для нее в этот момент родным. Горе может разобщить даже самых родных людей. Разорвать связи, заставить забыть о том, что больно кому-то еще, кроме тебя самого. А может сплотить. Заставить объединиться. Дать новый смысл и новую опору. Так случилось и с Галиной. Она сдала свою квартиру и перебралась к зятю, чтобы растить внучек. Прожили они так три года. Александр работал, зная, что дома все в порядке. Девочки под присмотром и их любят. Именно тогда он снова, совершенно случайно, встретился с Любой. Новая сотрудница, пополнившая штат бухгалтерии на том предприятии, где он работал уже несколько лет, показалась ему смутно знакомой. Он давно уже почти не встречался с соседями, уезжая рано утром и возвращаясь поздно вечером. Выходные они с Галиной и детьми предпочитали проводить на даче, которую купили вскоре после того, как не стало Аллы. Там каждый находил себе уголок и дело по душе. Саша сажал розы, Галина Степановна зелень, а девчонки не сажали ничего. Они носились по большому участку, изредка притаскивая в кухню найденные под соснами, которыми он зарос, грибы. Галина перебирала находки и хвалила внучек: - Умнички! Вот этот нам не нужен, плохой. Ну его! А вот из этих мы супчик сварим. А ну-ка, Маша, где твой фартук? Помогать будешь! И ты, Катюша! Куда же без тебя! Что нам нужно для супа? Вот, молодцы! За работу! О том, что зять с кем-то встречается, Галина догадалась почти сразу. Молчала, тая непонятную ей самой обиду и пытаясь разобраться в своих чувствах. С одной стороны – память дочери, а с другой… Александр давно уже был ей не чужим. В этом рано поседевшем молодом мужчине она видела теперь сына, о котором когда-то так мечтала. И теперь нужно было выбрать – прошлое или будущее. Она боялась за внучек, не желая им мачехи, но понимала, что рано или поздно должно было случиться так, что у Саши кто-то появится. А Александр не понимал, что с ним творится. Он совершенно потерял голову, стараясь даже в коридорах не встречаться с той, что смутила его покой. Ему казалось, что он предает память Аллы, но поскольку с собой ничего поделать не мог, ему было мучительно стыдно от того, что с ним творилось. Люба обо всех этих терзаниях ничего не знала. Она улыбалась Саше, встречая его во дворе или на работе, но не тешила себя иллюзиями. Она знала обо всем, что случилось от соседей и искренне сочувствовала Александру. Они так и ходили бы вокруг да около, не решаясь сделать первый шаг навстречу друг другу, но судьба, которой надоело любоваться на их метания, решила все-таки вмешаться. В воскресное утро, когда во дворе еще не было никого из соседей, Люба вывела на прогулку Дика. Он был уже стар настолько, что у него едва хватало сил, чтобы доковылять до скамейки, на которой так любила сидеть Люба. Дик усаживался рядом, клал голову ей на колени и мог сидеть так часами, изредка вздыхая, когда тонкие пальчики пробегали по его носу и ушам. - Дик, Дикушка, хороший мой… Окрик, раздавшийся за ее спиной, Люба сначала не приняла на свой счет. - Катя, нельзя! Он тебя укусит! Люба невольно улыбнулась. Кто укусит? Дик? Глупости какие! Да добрее существа на свете нет, а потому сказанное точно не касается ее пса. Однако, маленькая темноглазая девочка лет трех обежала скамейку и замерла прямо перед Любой, смело протянув руку к Дику. - Можно? Любе оставалось только кивнуть в ответ. Детские пальчики коснулись носа Дика и тот вздрогнул вдруг всем телом, подавшись навстречу неожиданной ласке. Испуганный вздох заставил Любу обернуться. - Не бойтесь! Дик детей очень любит. Он не тронет. - Какой он огромный! - Был еще больше. Старенький уже. Катя, осмелев, подошла ближе и Дик блаженно прикрыл глаза, подставляя ей свое ухо. - Ласковый… Галина Степановна присела на другой край скамейки и колесо судьбы завертелось, наконец, в нужную сторону. Именно Галина, подметив, как поздоровался с соседкой Александр, вызвала зятя на разговор и, поставив перед ним тарелку с окрошкой, потребовала отчета. - Что у тебя с этой девочкой, Саша? Врать Александр, конечно, умел. Но в тот момент вдруг смешался, не зная, как ответить на такой прямой и бесхитростный вопрос. - Ну? И что ты оробел? Саша – ты молодой мужчина! Тебе жить да жить! Неужели ты думаешь, что я тебя осужу за то, что ты жизнь свою устроить хочешь? Вот только… - За девочек переживаете? - Да! – Галина Степановна, кивнув, присела к столу. – Как они с мачехой-то? Александр взял за руку тещу и задумчиво спросил: - А если сложится? Разве плохо девочкам будет, если у них не мачеха, а… - Саша поймал отблеск боли в глазах Галины и покачал головой. – Нет, не мама! Я понимаю, что мама одна и другой не будет. А если просто близкий человек? Разве это плохо? - Хорошо, Саша… Хорошо. Только обещай мне кое-что. - Что же? - Если ты поймешь, что дети ее не приняли, то отдашь девочек мне. Я никуда не уеду, мы будем жить рядом, и ты сможешь общаться с детьми сколько угодно. Обещаешь? - Нет. - Почему? - Это мои дети. Как я могу их отдать? Они же не вещь! Галина Степановна улыбнулась. - Спасибо! Ты все правильно понял. Теперь и мне не страшно. Ты никому их в обиду не дашь. Живи, Саша! Я думаю, что Аллочка моя этого тоже хотела бы. Она так любила тебя и детей… А когда любят… Хотят, чтобы любимый был счастлив. - Откуда вы знаете? - Она же моя дочь. Я ее воспитывала. Алла никогда не рассказывала тебе о своем отце? - Так, совсем немного. Знаю только, что он ушел, когда ей исполнилось два года. - Да. Я его отпустила. - Как это? - Он полюбил другую женщину. А я любила его… - Тогда, зачем? Не понимаю… - Затем, Саша, что со мной он уже не был бы счастлив. Я видела, как он тяготится мной, домом нашим, жизнью своей вот такой… И даже Аллочкой... Ему все было не в радость. Потому, что радость для него была уже где-то там, а не рядом с нами. А кто я такая, чтобы отнять радость у любимого? А ведь я его очень любила. Больше жизни. Потому и замуж больше не вышла. - У него сложилось… С той женщиной? - Нет. Разбежались через несколько лет. Он приходил. Я не пустила. - Почему? - Вина, Саша. Это страшная подруга. Нельзя ее пускать в свой дом. А он чувствовал себя виноватым передо мной и дочерью. А я… - Галина Степановна чуть наклонилась вперед и подперла подбородок ладонью. – Я никогда и никому не позволяла себя жалеть. Потому, что это убивает. Дай хоть раз пожалеть себя и все пропало. Через какое-то время эта зараза и тебя возьмет в свой оборот. Ты начнешь жалеть себя, и твоя жизнь превратится в ад, в котором только и останется места, что на обиды и горечь от несбывшихся надежд. А разве можно так жить? - Нет… - То-то! А потому, отставь жалость, гони ее. Живи, люби, если небо послало тебе такое благословение снова, и не забывай о своих детях. Заглядывай им в глаза почаще, спрашивай, что и как. И они не уйдут от тебя. Понял? Галина Степановна встала, забрала у зятя тарелку и коснулась его волос. - Перец с солью… - Что? - Так говорят, когда волос наполовину седой становится. Саша, сколько нам отмерено? Всего ничего. Живи, родной мой, и не оглядывайся ни на кого! Люба и Александр поженились ранней осенью. Очень тихо, безо всяких торжеств. Галина Степановна, стоя в ЗАГСе, держала за руки нарядных внучек и улыбалась, чем вызвала немало удивления у родителей Любы. Но они быстро поняли, что улыбка эта была искренней. Длинные вечера на даче, когда собиралась вся семья, быстро расставили все по своим местам. Галина Степановна перебралась в свою квартиру, но продолжала помогать с внучками, чем очень радовала Любу, которая ждала своего первенца. Затянувшийся токсикоз выматывал молодой организм, не давая сосредоточиться на главном. - Любаша, ты бы полежала. Галина Степановна заставала Любу на кухне и отбирала у нее нож. - Давай, я. - Неудобно! Вы и так много нам помогаете! - Неудобно, милая, спать на потолке. А готовить я люблю. Только вот теперь особо не для кого. Девчонки стали носы воротить от моей стряпни. Говорят, что ты лучше готовишь. - Нагло врут! – Люба, придерживая большой живот, садилась у стола, и подвигала к себе миску с фасолью. – Я же к плите не подхожу почти. - Видимо, им и этого хватает. Что ты делаешь? - Фасоль перебираю. Лобио делать буду. - Ну вот! А говоришь, что не готовишь! Галина Степановна смотрела на осунувшееся лицо Любы и ей почему-то становилось очень жаль эту молодую и такую открытую женщину. В ней не было ничего, что раздражало бы. Иногда Галина ловила себя на том, что ищет его, этот раздражитель, пытаясь примириться с новой реальностью. И не найдя его – радуется, сама не зная чему. С детьми же Люба быстро нашла общий язык. Не обделенные лаской от бабушки, они были открыты для любви настолько, насколько это вообще было возможно. И новость о том, что у них будет брат или сестра, привела их в полный восторг. - Толкается? - то и дело подбегали они к Любе и прикладывали ухо к ее животу. И если тот, кого они так ждали, давал о себе знать, восторгу предела не было. Последние месяцы беременности Любы омрачились болезнью ее мамы. Врачи разводили руками, не зная, чем утешить родных, а мать Любаши запрещала родственникам докладывать дочери о ее состоянии. - Не сметь! Она должна быть спокойна! Галина Степановна, поразмыслив, взяла на себя уход за матерью Любы, ни с кем не советуясь и не прося разрешения. Просто пришла и осталась. - Зачем это вам? - сгорающая от боли женщина смотрела на Галину. - Так правильно. Так надо. - Кому? - Вам, мне, Саше с Любой. Детям. Для чего нужны близкие как не для того, чтобы взять на себя хоть немного ноши? Чтоб стало чуть легче… - Спасибо… Мне и правда, легче… Мать Люба потеряла на следующий день после рождения сына. Она еще успела сообщить родителям, что они стали бабушкой и дедушкой, а уже на следующее утро, увидев глаза мужа, все поняла. Стресс дал о себе знать, и Люба плакала после выписки, пытаясь накормить сына, но молока у нее не хватало. Александр пытался хоть как-то успокоить жену, но у него это никак не получалось. И снова вмешалась Галина Степановна. - Люба, не изводи ты ни себя, ни ребенка! Я Аллу тоже смесями кормила и ничего. Выросла умница-красавица. Давай-ка мне Павлика и иди умойся! И что-то неуловимо менялось в доме. Переставал плакать сытый мальчишка, рядом с которым все время крутились сестры. Люба впервые за две недели спокойно засыпала, понимая, что рядом есть та, кто поможет и поддержит. А Галина думала о том, что не всегда родные – это те, в ком течет такая же кровь как у тебя. Судьба еще не раз раскрутит свое колесо. И много еще в жизни будет всякого. И авария, в которую попадут Люба с Катей. По дороге на экзамен в музыкальную школу таксист, который будет везти их, не справится с управлением. Люба в последний момент закроет собой девочку и Катя отделается легким испугом и царапинами, а вот Любаша уже никогда не сможет ходить. И Галина снова сдаст свою квартиру и переберется в дом, где она будет так нужна. Легкая, маневренная инвалидная коляска, которую она купит Любе, станет настоящим спасением для молодой матери. - Теперь я смогу с Павликом гулять. - Это еще не все! – Галина погрозит пальцем подпрыгивающим от нетерпения внучкам. – Смотри, что у меня есть! Новенькие права, полученные Галиной, вызовут такой восторг, что она заткнет уши, уговаривая «своих девчонок» не вопить так громко. - Соседей напугаете! Что скажешь, Любаша? Теперь я смогу возить всех вас, а Саша будет спокойно работать. Как же я раньше не догадалась? Может, и не было бы всего этого… Люба дотянется до руки той, что стала ей так близка и прижмется губами к натруженной ладони. - Спасибо! А чуть позже на участке, где стояла когда-то старенькая дача, вырастет небольшой дом с просторной верандой и широкими, устроенными специально для Любы, дверными проемами. И дом этот станет тем местом, где тепло и спокойно будет всем. Детям, взрослым, собакам, котам и даже морской свинке, которую притащит в дом Павлик, мечтающий стать ветеринаром. И пройдет много лет. И судьба будет снова и снова крутить свое колесо, раздавая дары и забирая то, что сочтет нужным. И тихим летним вечером, когда спадет жара и в маленьком пруду, устроенном на участке Машей, запоют лягушки, Люба прислушается, улыбнется и крикнет мужу: - Саша! Дети приехали! Зови маму Галю и встречайте! Пора! И дом наполнится такой радостью и светом, что не нужно будет больше гадать, в нужную ли сторону крутится сейчас это колесо. Автор: Людмила Лаврова. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

Но Саша начал зевать и я его уложила. Сказку рассказала, мишку его любимого рядом положила, и Саша уснул. Спит и во сне улыбается, Витя идём я тебя покормлю, устал? Иди мой руки, я плов разогрею. Виктор улыбнулся, - Хорошо, Юлечка, иду. Плов его жена очень вкусно готовит, и вообще всё делает лучше всех, просто мастерица. Женаты Виктор и Юля уже двенадцать лет, но своих детей у них так не получилось родить. И три года назад они усыновили совсем маленького мальчика, ему было всего-то несколько месяцев. Родила его молоденькая девчонка, ещё до родов отказалась. А как родила, сразу сбежала из роддома, оставив мальчика там... Сейчас и Юле, и Вите кажется, что Саша на самом деле их родной сынок. Ведь они почти с рождения кормили его из бутылочки, не спали, когда у него зубки резались или болел животик. Саша на их глазах на ножки встал, потом первые шаги сделал. А как он смеялся, как радовался, когда папа его крутил, будто он на самолёте летает. Но вот говорить их сынок никак не хочет, Юля с ним уже всех врачей обошла, но Саша молчит, ни одного слова не говорит, хотя всё понимает. - Знаешь что странно, я когда вчера ночью проснулась, мне показалось кто-то говорит. К двери подошла - голос детский, но заходить к Саше не стала, побоялась разбужу, - сидя рядом с мужем на кухне рассказывала Юля. - Я тоже один раз слышал, что в детской ночью кто-то говорит, но подумал, что мне это послышалось. Наверное нам просто очень хочется, чтобы Сашка смог говорить, ведь непонятно, почему он молчит! Причины то молчать нет! - признался Виктор. Через несколько дней Юля опять услышала, что наверное Саша во сне говорит. Не выдержала, дверь приоткрыла и услышала отдельные слова, которые он произносил, - Низя говоить, низя, низя... Папа, папоська лазбился! И Саша жалобно и горестно захныкал. Юля очень встревожилась, получается, что их Сашка сам себе говорить запрещает? А почему? И что значит - папа разбился? Ужас какой-то. Всё это казалось странным и непонятным. Мужу Юля решила пока это не говорить, а сначала попытаться самой разобраться. Она позвонила любимой своей бабе Зине в деревню, их дальней родне, она в детстве сказки ей волшебные рассказывала. Зубы могла лечить, на бородавки и грыжи заговОры всякие знала и многим в деревне помогла. - Такое я не умею, это надо к той бабке на болото идти, помнишь её? - выслушав решила баба Зина. - Она что, жива ещё? - удивилась Юля. Разговоры про эту страшную бабку - отшельницу за болотом она с детства помнит, её все боялись. Но когда припирало серьёзно, люди к ней шли, и она помогала. - А что ей сделается? Ведьма она и есть ведьма, они долго живут и никто их годы не считает. Приезжай с сынком, но мужу не говори, а то всё испортишь, скажи просто навестить поехала! - предложила баба Зина - Боязно мне к ней идти, баб Зин, - призналась Юля. - Идти боязно, а за сына не боязно? Ты же наша, Юля, деревенская, а не цаца городская. Все, кто к ней ходил, все живы здоровы, собирайся быстрее, пока не поздно... Про ведьму их деревенскую, бабку Ульяну, рассказывали разное. Что уединилась она после того, как мать её насильно дитё её вытравила, от любимого был ребёночек. А его братья Ули поколотили и увезли куда-то. И тогда Уля отреклась от своей родни и стала отшельницей. Так или нет точно не знал никто, давно это было. Но про бабку Ульяну в тяжёлых и неразрешимых ситуациях вспоминали, когда с детьми что-то случилось, и она всегда помогала. И Юля решилась, у Вити все равно работы много, он дома почти не бывает. А им с Сашей разнообразие - к родне в деревню съездить повидаться... К бабке Ульяне за болото Юле одной пришлось идти, с Сашей на закорках, иначе нельзя было. Так баба Зина ей велела. Если не одна пойдёт - леший будет кружить, да водить вокруг болота, а к бабке Ульяне не пустит... С Сашей они дошли быстро, вот и изба Ульяны. Она их встретила обыденно, привыкла, что просто так к ней не ходят, и сразу стала расспрашивать, с чем Юля пришла. Юля ей коротко всё рассказала. - Может Саша не говорит, а молчит, как немой, потому что он не-мой, не родной он, и он как-то это чувствует? Это Юля от отчаяния спросила, уже не знала, что и думать. Сама она давно и сердцем, и душой Сашу своим родненьким сыночком считала, чувствовала что он их с Витей и больше ничей. Но горько ей было за Сашку и больно, что с ним не так? - А ведь ты дело говоришь, хотя сама всё шиворот-навыворот понимаешь. Ну ка давай посмотрим, что с мальчиком? Ульяна усадила Сашу в огромное кресло и дала ему вкусный чай на травах с лесными ягодами. Саша незнакомой старой бабки даже не испугался, хоть и ведьма она. А когда от этого чая у него стали глазки закрываться, она сунула ему в ручки мишку. И надо же - мишка был точь в точь такой, как его любимый медвежонок, с которым Саша дома всегда спит. Плотные шторы в избе почти не пропускали свет. И Саша уснул, посапывая и обнимая мишку, но сначала спал чутко, то и дело вздрагивая. Тогда Ульяна села рядом, и стала что-то нашёптывать, чтобы он крепче уснул. Вскоре её бормотание на его сон подействовало, Саша мишку отпустил и даже рот приоткрыл, расслабился. И вдруг во сне заговорил, - Папоська, не уезай, не надо, папа! Ульяна продолжила что-то бормотать, а Саша спал и во сне говорил какие-то бессвязные слова. Юля молча смотрела и не могла понять - почему сынок так за отца волнуется? Похоже в его словах что-то заложено, но что? Наконец он успокоился и перестал говорить, ещё крепче уснул. - Вот что я тебе скажу, хитрец ваш не просто так молчит. И дело тут непростое! Ульяна замолчала и взглянула на Юлю так, будто сомневалась, поверит ли, поймет ли она её слова: - Слышала, что дети сами себе родителей выбирают? Так вот, мальчик этот давно вас в свои родители выбрал, ждал, ждал, а потом... специально родился у той молоденькой девчонки. Он заранее уже знал, что она от него откажется и вы его возьмете. Веришь мне? - Да, верю, я именно так и чувствую, и Витя тоже, что Сашка по настоящему наш! Юля как зачарованная слушала ведьму Ульяну и каждое её слово находило отклик в её душе! - А слышала, что пока дети совсем маленькие, они знают больше, чем мы? А потом им ставят печать забвения, иначе нельзя тут. Так вот, Саша ваш знает, что его любимый папа может погибнуть, и боится его потерять. Он хочет вас предупредить, но не знает как. Ведь если он заговорит по настоящему - сразу печать эту получит, станет как все и забудет о своём предвидении. Случится это скоро и тебе не надо мужа ни в какие поездки сейчас отпускать. А сын ваш молодец, он так долго ждал возможности стать вашим сыном, что теперь бьётся как может за своего папу. - И что, Саша потом заговорит? - Конечно! В жизни всякое бывает, но это самое страшное, что видит Саша, поэтому он так и старается. Юля слушала Ульяну, и верила ей. Конечно Саша - их настоящий сын. И он правда ночью говорил неосознанно про папу, всё сходится... Через день Юля с Сашей домой вернулись. - Как баба Зина, как в деревне? - расспрашивал Виктор. Он знал, что в душЕ его жена всё та же деревенская девушка, какой он её полюбил много лет назад... - Давай поедем к бабе Зине, Саше свежий воздух полезен, да и нам тоже, она звала нас в гости, поможем ей, да и от городской суеты отдохнём, - предложила Юля. - Давай, хорошая идея, - обрадовался Виктор, - Вот только с напарником на объект съездим на пару дней, и поедем. - А что за объект? - стараясь не показывать волнения, спросила Юля. - Да какой-то заброшенный ангар в одном поселке. Фермер хочет его купить и заказал нам оценку прочности конструкции. Кровля так плохая, ремонт нужен, фермер хочет чтобы цену снизили. - Может не поедешь, может потом? - Ну как потом, это же моя работа, подожди пару дней, и поедем, - улыбнулся Виктор. Юля не знала, как его отговорить. Ведь Витя точно не поверит тому, что ведьма Ульяна говорила. Но всё в тот же день само собой разрешилось. У Саши к вечеру начался сильный жар. - Придётся на пару дней мою командировку перенести, не могу тебя одну оставить, когда сын так болен, - решил Виктор. А через день муж с работы позвонил, - Ты представляешь, рухнул тот ангар, хорошо что мы не поехали, а то бы нас кровлей придавило, спас нас с моим напарником сынок! Виктор даже не представлял, как он был прав. Через неделю Саша совсем поправился, Виктор взял отпуск и они поехали к бабе Зине. Как же хорошо в деревне! В сарае у бабы Зины Виктор нашёл старые удочки, вспомнил, как сам мальчишкой рыбу ловил, и решил с Сашей пойти на речку. Юля тоже с ними собралась за компанию. Саша очень был рад, что папа не на работе и они все вместе. И когда Виктор поймал первую рыбку, вытянул её из воды, и она сверкнула чешуёй на солнце, Саша вдруг громко закричал, будто освободился от какого то заклятия или обета, - Папа, лыба, лыба, тяни её, тяни! Сколее давай! Он кричал и смеялся, и Юля с Витей тоже смеялись. Потом Санька тоже поймал рыбку, и постоянно что-то говорил, говорил, поглядывая на маму и папу, словно хотел наверстать... Осенью они отметили первый юбилей сына - Саньке пять лет исполнилось. Саша теперь очень хорошо говорит на радость папе и маме. Он забыл все секреты, которые помнил до рождения и потом, когда молчал. Саша просто счастлив, что он с мамой и папой живёт и всё у них хорошо. В этом мире те секреты знать не положено, но маленькие дети их помнят, пока сами не начнут говорить. Пока не получат печать забвения... Автор: Жизнь имеет значение. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

Люба отняла дату рождения от текущего года, привычно шевеля губами и проговаривая про себя цифры – с устным счетом у нее всегда были нелады. И словно зарубку на косяке поставила: двенадцать лет. В бывшей детской на косяке и правда были зарубки, а рядом полустертые цифры карандашом. Среди них Люба без труда нашла двенадцать – почти на уровне ее глаз, сын быстро вымахал, весь в отца. Интересно, а этот такой же? Воспоминание о сыне привычно оцарапало душу, и Люба поморщилась. Последняя цифра на косяке была шестнадцать, после этого Борис отказался участвовать в «этом глупом обряде доисторических предков». Сколько уж они с ним сражались, все без толку – как взбеленился тогда, в шестнадцать, так никак не успокоится. Первое время участковый еще звонил Любе (в десятом классе они встречались с ним два месяца, и с тех пор он считал своим долгом «присматривать» за ней), но теперь перестал, Борька же совершеннолетний уже, сам пусть разбирается. Дома сын появлялся редко, ни с кем не разговаривал – опустошал холодильник и заваливался спать. Полосатая кошка Маруся потерлась о ее ноги и требовательно заурчала. Люба помотала головой, прогоняя густые мысли, и пошла наливать ей молоко. После чего набрала номер участкового. - Витя, привет. Дело есть – можешь адрес по имени пробить? Дата рождения есть. Да, так, надо мне. Лишних вопросов Витя никогда не задавал, хороший он человек все-таки. Жаль, что бабник. Люба потому замуж не за него пошла, Филипп-то всегда такой серьезный был, обстоятельный, ни разу не был уличен ни в чем подобном. До сегодняшнего дня, конечно. - Будет сделано, лялька, не переживай. Твои-то там как? - Нормально. - Эх, лялька, жаль, я на тебе тогда не женился! Через два дня у Любы был адрес. Мужу она ни слова не сказала – все также с улыбкой встречала, все также наливала борщ, только плюнув в него предварительно. Нагулять ребенка на стороне – это не с продавщицей мороженого на десять минут в подсобке закрыться (одна из последних сплетен про Витю, его жена сама рассказывала, размазывая тушь по нарумяненным щекам). Люба решила, что сначала поговорит с женщиной этой, чтобы не было у Филиппа маневра для отступления, поэтому поехала одна, втайне от него. Дом был косой, серый, с облупившейся краской на наличниках. Рукастый же вроде у нее мужик, что, не может своей любовнице дом в порядок привести? - Хозяйка! – громко закричала она, колотя в хлипкую деревянную калитку. Казалось, что в доме никого нет, настолько серым и безжизненным он был. Потом скрипнула дверь, и на крыльцо выбежал мальчонка. Худенький, с обросшими светлыми волосами, разве что глазища оленьи выдавали гены Филиппа. - Здрасте, – хмуро поздоровался он. – Вы к бабушке? Ее нет, она в больнице. На мальчике были огромные, не по росту, штаны, футболка с Микки-Маусом. - А мать твоя где? Даже издалека Люба увидела, как тот побледнел. - Нету у меня матери, – сказал он грубо. – Вы что, из опеки? Бабушку скоро выпишут, вы не думайте, я хорошо справляюсь. Могу показать – у меня и лапша есть, и чай... Он явно занервничал, а у Любы внутри все сжалось, заныло в груди. - Так ты здесь, что, один? – строго спросила она. - Нет, я... Малец попытался что-то придумать, но не смог. Вот Борька у нее отменный выдумщик, уже бы целую историю сочинил. - А отец что? – спросила Люба. Она ожидала, что мальчик снова скажет, что нет у него отца, но тот внезапно произнес: - Он не может часто приезжать, в другой деревне живет. Не надо меня к нему, пожалуйста, там про меня ничего не знают, они расстроятся... Только тут она призналась себе в том, что до последнего ожидала, что все это окажется ошибкой. Что выяснится, будто это просто однофамилец или дальний родственник. Или, может, шутка чья-то, розыгрыш, может, это Боря такую гадость придумал. Но Люба узнала эту футболку, она сама покупала ее Борьке несколько лет назад, а тот отказался носить, сказал, что она детская. Хотела потом соседской девочке отдать и не нашла, подумала, что выбросили случайно. Не выбросили. - Значит, так, – сказала Люба. – Собирайся, со мной поедешь. По дороге она все выспросила – и про мать, которая четыре года назад умерла от рака, и про бабушку, у которой перелом шейки бедра, и поэтому она лежит в больнице, и про отца, который приезжает раз в два-три месяца, не чаще. В груди ныло все сильнее, мальчик одновременно раздражал и вызывал невыносимую жалость. Только когда они вошли в дом, Люба призналась, куда его привезла. - Тут твой отец живет, – сказала она. – Он на работе сейчас, сам попросил, чтобы я за тобой съездила. Она не знала, почему так сказала, да и весь их разговор никак не вязался с ее заявлением. Но Арсений (так его звали) сразу ей поверил – его глаза засияли, на лице, наконец-то, появилось подобие улыбки. - Правда? – обрадовался он. – Честно-честно? А вы не сердитесь, что я... Люба смахнула несуществующую соринку с его плеча и сказала: - Пошли, покажу тебе комнату. Хорошо, что Борька дома не появлялся, в его комнату она Арсения и отвела, потому что в зал она мужа собиралась переселить. Мужа пошла встречать на улицу, где тихо и кратко обрисовала ситуацию. Назвала его трусом и обманщиком, главной ошибкой всей ее жизни. Он плакал, говорил, что бес попутал, и было это всего один раз, на дне молодежи, когда она не смогла с ним поехать, потому что Борька тогда ногу сломал. Люба сказала, что ей все равно, кто и что там путал – пусть он теперь спит в зале и занимается воспитанием сына. Первое время дома царили напряженная тишина и неловкость. Филипп жаловался, что от дивана у него болит спина. Люба говорила, что, если ему не нравится, может забирать своего отпрыска и убираться на все четыре стороны. Мальчик ходил бледным привидением, боялся сказать лишнее слово или чего-то попросить. Любу это жутко раздражало, приходилось вытаскивать из него все клещами. Она слышала, как ночью он плачет, что злило ее еще больше – мог бы хоть немного быть благодарным, ноет, словно его здесь обижают. А потом объявился Борька. Приехал вечером, как обычно, пьяный, завалился на кухню и принялся наворачивать борщ. - Это кто? – спросил он, указывая пальцем на Арсения. - Брат твой, – хмуро ответила Люба. На самом деле ей хотелось подойти и крепко обнять сына, провести рукой по его стриженому затылку. Но приходилось делать вид, что она сердится и совсем не скучала. Боря хохотнул. - Когда успели-то! Или он как в сказочке, растет не по дням, а по часам... - Отец твой нагулял на стороне, – безжалостно заявила Люба, не обращая внимания, как скукожился от ее слов мальчик. - Что, серьезно? Боря, казалось, мигом протрезвел. - Серьезно. Мать умерла, бабушка в больнице. Пока с нами будет жить. Сын долго молчал, сверля ее взглядом, потом протянул: - Ну, отец, конечно, учудил... Узнав, что Арсений живет в его комнате, Борис взъелся: - В смысле? Это моя комната! Пусть в зале живет! - В зале теперь спит отец, – как можно больше безразличным голосом произнесла Люба. И тут Арсений расплакался. Горько и по-детски, Люба и не помнила, когда Борька в последний раз так плакал. Она думала, что сын сейчас скажет что-то едкое, высмеет мальчика, но тот сказал: - Да ладно тебе ныть... Пошли, раскладушку достанем, она на чердаке вроде лежит. Арсений мигом вытер лицо рукавом, и, хотя еще всхлипывал, побрел за Борисом. А Люба тем временем принялась наводить тесто на блинчики – Борька их очень любил... С того дня сын стал чаще домой приезжать. Люба слышала, как он долго говорил с отцом на улице, но о чем они говорили, не знала. Понятно, что про Арсения, и было ей очень любопытно – что сказал сыну Филипп, что на это ответил Борька. Но спрашивать не стала. От сына можно было ожидать, что он будет шпынять мальчика, но, видимо, Люба плохо знала его. Тот брал Арсения на рыбалку, учил его ездить на мопеде, отдал ему свой старый телефон с наушниками и велел послушать какие-то две суперские группы. Хорошо, что в наушниках, Люба как-то услышала кусок одной песни, чуть кровь из ушей не пошла. Филипп с сыном почти не общался – спрашивал, как дела, и уходил смотреть телевизор. Он всегда был не особо разговорчив, ее Филипп, а теперь так и вообще молчал. Один раз попытался ночью пробраться в спальню, но Люба пол маслом смазывала каждый вечер, и Филипп поскользнулся и упал, громко выругавшись. На другой день демонстративно хромал, а она делала вид, будто ничего не замечает. Мальчишки же быстро спелись несмотря на разницу в возрасте, и скоро уже оба целыми днями где-то пропадали. Люба сначала переживала, а потом решила, что оно и к лучшему, ей меньше забот. В августе позвонили из больницы и сказали, что бабушка мальчика умерла. Тут уж не получилось избежать разговора с Филиппом, пришлось обсуждать, что дальше делать. - Пусть живет у нас, – холодно сказала Люба. Филипп посмотрел ей в глаза и спросил: - А как же мы? Ты меня когда-нибудь простишь? Люба пожала плечами. - Хочешь, в детский дом можно его отдать, - предложил муж. - У тебя совесть вообще есть? Как клепать детей, тут он горазд, а как воспитывать, в кусты? - Да я же не отказываюсь, я просто... - У тебя все просто! Вечно ты на работе своей, а что один сын, словно трава рос, что другой. А потом удивляемся, откуда приводы эти... Заниматься нужно ребенком, воспитывать его! И если Борька и моя зона ответственности, то тут уж извини, твой сын, что хочешь, то и делай. На этом разговор закончился. А потом к ней подошел Борька, и сначала Люба не поняла, чего он хочет. Раньше он так деньги клянчил – встанет, бровки домиком, голос невинный такой, и начинает издалека: дескать, вот у друга он видел, и у всех уже есть... Но деньги он давно у нее не спрашивал, а Люба старалась не интересоваться, откуда у него деньги, так крепче спалось. А что ещё ему сейчас нужно, Люба понять не могла. - Долго у вас с отцом эта катавасия будет длиться? - спросил он. - Не поняла - это он тебя подослал? - А если бы и он! Но вообще, я сам. Вы мальчонку сами сюда притащили, а теперь, что, виноватым его хотите сделать? Арсений измаялся весь, думает, что это он во всем виноват. Любе хотелось сказать: а разве нет? Но она промолчала. - Не лезь не в свое дело, – велела Люба. – Без тебя разберемся. - Ага, с тобой разберёшься. Упрямая как... Он махнул рукой и ушел. А Люба опустилась на стул и заплакала. Филипп так и не взялся за воспитание сына, и все выглядело так, словно этот мальчик – просто приятель Борьки, который на лето приехал к ним погостить. Иногда Арсений подходил к ней, предлагал помочь чем-нибудь, но Люба отмахивалась от него, как от надоедливой мухи. Ей не было его жалко – чем дольше он у них жил, тем больше не раздражал, хотя она и не могла не отметить того, что Боря стал чаще дома бывать, и в основном трезвым. Люба занималась начинкой для пирогов, когда услышала, как Борька на кого-то ругается. Слов было не разобрать, но интонация такая, что сразу было понятно: дело плохо. Наспех вытерев руки о полотенце и споткнувшись о кошку Марусю, она выбежала на улицу. Перед сыном стоял Арсений – уже не такой худенький, но все еще невысокий, с длинной цыплячьей шеей и светлым облаком волос. Борька кричал, а Арсений смотрел прямо и даже с вызовом. - Что у вас тут происходит? – спросила она, оттесняя сына от мальчика. - Да он сбрендил совсем! – не унимался Борька. – Связался с венгеровскими, обещал с ними вечером куда-то поехать. Да они по-любому в форточку его заставят лезть! - А что – тебе можно, а мне нельзя? – звонким голосом спросил Арсений. – Сам же рассказывал... Кулаки у Бориса сжались, а на шее вздулась пульсирующая венка. - Я тебе для чего это рассказывал? Чтобы ты понял, что это ошибка моя была! Не нужно тебе такого, понимаешь? - Мальчики, а ну, прекратите, – велела Люба. – Никто никуда не поедет! Арсений, марш в дом! Тот не пошевелился. - Тебя что, за ухо отвести? – пригрозила Люба. И тут Арсений разрыдался. Он по-детски тер глаза руками и всхлипывал, пытаясь что-то сказать. - Да прекрати ты реветь, – поморщилась она. – Говори нормально. - Они сказали, что Борьке плохо будет, если я им не помогу, – наконец, признался мальчик. Борька так подскочил, что Любе показалось, что он вот прямо сейчас сядет на свой мотоцикл и помчится разбираться с неизвестными ей венгеровскими. - Так, – велела она. – Оба в дом. Немедленно! Пришлось звонить Вите и объяснять ему про Арсения и про венгеровских. Тот протянул: - Ну, лялька, ты даешь! Пащенка в дом пустила! Ну, надо же! Вместе с тем, обещал разобраться, а пока наказал никому никуда не ходить. И вроде Арсений и Борис согласились, но вечером зачем-то рассказали всё отцу. - Кому она звонила? – грозно спросил он. – Недотепе этому, что ли? Теперь мне понятно, все понятно... Да что он может, кроме, как баб по подсобкам таскать? Сам я со всеми разберусь, ясно вам? Сам! Люба не успела ничего сделать – Филипп хлопнул дверью и был таков. - Куда он? – дрожащим голосом спросила она у сына. – Ты знаешь, куда он пошел? Боря кивнул. За окном уже загудела машина Филиппа, и Люба бросилась к окну, как раненая птица, принялась колотить по стеклу, словно Филипп мог ее услышать. - Я за ним поеду, – решил Боря. – Он же не знает, во что ввязывается. Когда сын уехал, Люба снова набрала Вите и срывающимся голосом попросила помочь. Витя пообещал и тут же отсоединился. Только тут Люба наткнулась взглядом на Арсения. Он стоял бледный и испуганный, с мокрыми глазами. - Это ты во всем виноват! – закричала Люба – Одни беды от тебя! Да за что мне такое наказание... Плечи у мальчика опустились, лицо сморщилось. Ну что он вечно плачет как девчонка! Люба отвернулась и встала к окну, и стояла там до поздней ночи, пока не раздался звонок и Витя извиняющимся тоном не сказал, что Филипп в больнице с ножевым под ребра и, кажется, еще и нога в двух местах сломана... *** Из больницы Филипп вернулся на костылях, Борька помогал ему идти. К тому времени сын совсем перестал пить, в основном ночевал дома, днем на работе пропадал. В один из дней привел девушку по имени Даша, сказал, что просто знакомая, но Люба сразу поняла, что на смотрины. Девушка ей понравилась – бойкая, за словом в карман не лезет, но приличная, рассказала, что на заочном учится и что мечтает частный детский сад организовать. Филипп тогда еще в больнице лежал, и Люба поняла, что как бы то ни было, а в первую очередь ему захотелось позвонить. - Ты представляешь, мальчик наш невесту завел! – с трудом сдерживая волнение, сообщила она. – Хорошенькая такая, как картинка! Филипп, явно обрадованный тем, что Люба с ним заговорила, даже рассмеялся в трубку, и тут же закашлялся: в его состоянии особо не посмеешься. - Ну, какая она, рассказывай, – потребовал он. И Люба рассказала. А потом еще позвонила, чтобы обсудить, в какую лучше школу отдать Арсения – в ту, что поближе, но только вот контингент там так себе, или попробовать пробиться в дальнюю. Там, говорят, поборы большие, но, если бы они туда отдали Борьку, кто знает, может бы он и не свернул бы на кривую дорожку. Когда Филипп еле-еле выбрался из машины, придерживаясь за сына, сердце у Любы сжалось. Они вошли в дом, словно странное треногое существо, и Борька велел брату: - Дорогу нам до зала расчисть! Люба и сама не поняла, как эти слова слетели с ее губ: - Не надо зал, давайте в спальню, там кровать удобнее. Они с Филиппом встретились взглядом, все на несколько секунд замерли. Глаза у мужа повлажнели, у Любы и самой запершило в горле. - Чего встали, – грубовато прикрикнула она. – Я же сказала, в спальню. Арсений распахнул дверь, схватил кошку, которая крутилась под ногами, и пропустил вперед отца и брата. Люба так и стояла в дверях кухни, хотя хотелось броситься следом, поправлять Филиппу подушки и бережно укладывать его загипсованную ногу на кровати. Вдруг она почувствовала, как чьи-то руки обвили ее талию, а к боку прижалось что-то теплое. Повернулась посмотреть: Арсений. Обнял ее, голову опустил и сопит. В сердце у Любы словно жилка какая-то новая дрогнула. Она осторожно положила ладонь на его макушку и легонько потрепала. - Ну что, отец домой вернулся, – сказала она ласково. – Теперь все будет хорошо... Автор: Здравствуй, грусть! Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

- Я уйду! Поняла? Хотя, нет! Почему это я уходить должна? Ты – убирайся! Это мой дом! - По документам – нет. Твой папа оказался умнее. Света, угомонись уже! – Татьяна устало махнула рукой, призывая падчерицу к порядку. - Я – Лана! Не Света! Сколько раз тебе говорить? - Да хоть папа Римский! Как же ты меня достала! Сколько можно? Что я тебе плохого сделала? Что ты все время скандалы устраиваешь? - А что хорошего? Мне от тебя ни холодно, ни жарко! Ты мне не мать! И нечего из себя добренькую изображать! Я знаю, как на самом деле ты ко мне относишься! - И как же? – Таня вдруг успокоилась. Господи, что это она? Завелась, словно отцовский старенький «жигуль». С пол-оборота. Падчерицей Света Татьяне была лишь по документам. Эту девочку Татьяна давно уже считала своей дочерью, так как воспитывала ее с двухлетнего возраста. Именно тогда муж Тани, получив какое-то странное смс среди ночи, собрался вдруг, ничего не объясняя, и уехал. А вернувшись рано утром, загнал машину во двор, вошел в дом, и устало сел на табурет у стола, боясь поднять глаза на жену. - Что ты, Сережа? – Таня, перепуганная не на шутку, всю ночь не спала, ожидая мужа. – Случилось что? С родителями что-то? - Нет… - Слава Богу! Не пугай меня! Объясни, в чем дело! - Я не знаю, как тебе сказать… Мы с тобой только поженились ведь… А тут такие новости… Тань, ты меня после этого и видеть не захочешь… - А давай, я сама решу, захочу тебя видеть или нет! Ты объяснишь, наконец, что случилось?! – Таня повысила голос и, ухватив мужа за плечи, встрянула его хорошенько. – Ты хватаешь телефон, уезжаешь среди ночи куда-то, и теперь сидишь тут и, похоже, в чем-то каешься. Только вот я совершенно не понимаю, в чем именно! Сережа! Просто расскажи мне обо всем! Я же твоя жена! Это подействовало. Сергей немного успокоился и смог объяснить причины своего ночного бегства более-менее внятно. Рассказ мужа Таню почти не удивил. О том, что у него есть ребенок от бывшей жены, Таня, конечно, знала от свекрови. Та терпеть не могла первую свою невестку, и твердила, что ребенок этот не от Сергея. - Ничего похожего. Ты, Танечка, должна это знать. Девочка к Сереже не имеет никакого отношения. Ирина ее родила уже после развода. Всем встречным и поперечным твердила, что Сережа не отец. Да что я… Мать Ирины приезжала, чтобы разобраться и повиниться за дочь! И тоже сказала, что ребенок этот не наш! Поэтому, и переживать тебе не о чем! А Татьяна и не переживала. Мужа она любила. А со свекровью лишний раз в разговоры старалась не вступать, помня отцовское: «Не знаешь, что сказать – лучше помолчи. Молчание, дочь, в некоторых случаях, признак житейской мудрости». С Сергеем эту тему Таня тоже не поднимала. Ждала, когда сам расскажет о том, что было. Дождалась… - Что я мог сделать? Она меня гнала от себя. Знать не хотела! С ребенком встречаться запретила категорически. Твердила, что в суд подаст, если не отстану. Я съездил раз, потом другой, и оставил эту затею. Знаешь ведь, не умею я ругаться. - Почему она так на тебя обижена была, Сергей? - Не на меня. На себя… Через полгода после нашей свадьбы я на вахту уехал, а она собралась в гости к сестре. Отмечали день рождения. Та выпить любит. Мою тоже напоили за компанию. Ну Ира и сорвалась. Ей пить нельзя совсем. Дурная становится. Погуляла так то, а утром проснулась с другим мужиком в одной кровати… - А дальше? - А что дальше? Дождалась, пока я с вахты вернусь, и все мне рассказала. А потом закрутила роман с этим… Как уж они там стакнулись, я не знаю, но она к нему ушла задолго до нашего развода. - А ребенок? - А что, ребенок, Тань? Когда девочка родилась, меня отцом записали, так как сроки не вышли. Но Ирина стояла на своем – дочь не моя… - И ты поверил? - А что мне оставалось делать? Маленькие все похожи… - Ох, Сергей! А теперь-то что случилось? Почему ты сорвался среди ночи? - Пойдем со мной. Сергей тяжело поднялся и поманил за собой жену. - Куда?! Там же мороз! - А я о чем?! Замерзнет дите-то! В машине пока тепло, вот я ее будить и не стал. Татьяна охнула. - Так ты ее привез?! И разговоры разговариваешь сидишь?! Сергей! Да как же так можно?! Она кинулась во двор и замерла у машины, не чувствуя ни холода, который тут же прихватил за колени под легким домашним халатом, ни злости, которую должна была бы испытывать по отношению к тому, кто так легко переменил вдруг ее жизнь, внеся такую сумятицу в спокойные, наполненные теплом и любовью, будни. Девочка спала так крепко, что даже не пошевелилась, когда Таня осторожно достала ее из машины. Край старенького одеяльца завернулся, открывая босые ножки, и Татьяна оттолкнула с дороги Сергея, спеша в дом. - Господи, да как же ты ее вез! Она ледяная вся! - Не нашел ничего там! Она почти раздетая на руках у соседки сидела и плакала. А та на меня накричала, а сама не додумалась дитю даже носки натянуть или покормить чем. Ну хоть в дом забрала! И то ладно. А Светка такая голодная была! Я ей кусок хлеба дал, так она съела и тут же уснула! – оправдывался Сергей, глядя, как жена сноровисто кутает ребенка в большой пушистый плед и ищет теплые носки. Детских, конечно, в доме не водилось, но Татьяна натянула на девочку свои. - Бедное дите! Достались же родители! Что ты стоишь?! Набирай ванную! Согреть ее надо! Не дай Бог заболеет! О том, что случилось с матерью Светы, Татьяна узнала только вечером, когда страсти улеглись и выкупанная, сытая девочка засопела, уткнувшись в грудь совершенно незнакомой ей пока женщины. Но Светлану это нисколько не смутило. У женщины этой были теплые ласковые руки. А еще – вкусная еда. Еда, которую никто не отбирал. Напротив, женщина совала в руки девочке то пирожок, то конфету, а в обед с ложки кормила вкусным супом. Света послушно открывала рот, намертво вцепившись в буханку хлеба. Хлеб был свежий, мягкий, совсем не похожий на те черствые корки, который Светка иногда подбирала под столом в том темном доме, где жила еще недавно с матерью. - Не кормили тебя там что ли совсем? – женщина качала головой, поднося очередную ложку ко рту Светланы. Рассказать о том, чем и как ее кормили, Светлана, конечно, не могла. Она вообще говорить почти не умела. А потому, предпочитала помалкивать и набивать рот едой, прекрасно понимая, что это счастье может исчезнуть, так же, как и появилось. Наевшись, Света прижалась к той, что говорила тихо и ласково, и уснула, так и не выпустив из рук недоеденный кусочек многострадальной буханки. - Наголодалось дите… Татьяна отнесла девочку в спальню и уложила, укрыв самым теплым одеялом. Даже под ним Светланка сворачивалась в калачик, стараясь прижаться лбом к коленкам, и Тане казалось, что ребенок мерзнет. - Сергей, а теперь расскажи мне толком, что там случилось? Почему ты привез Свету к нам? И надолго ли это? Мать за ней не явится? - Нет… Нету у нее больше матери… - Как это?! – ахнула Татьяна, и тут же закрыла себе рот ладонью. Не разбудить бы! - А вот так. Пьянка у них там была знатная. Почти неделю гудели. Соседки, чтоб их! – Сергей выругался, но тут же взял себя в руки. – Позвони они мне раньше, я забрал бы Светку уже давно! Мать Ирины говорила, что живут они хорошо и ни в чем не нуждаются. Хвасталась, что Ирка замужем и с мужем у нее отношения – лучше не бывает. - А на деле? - На деле? Пили они крепко. Вот и вся любовь! Когда я Свету забирал, мне соседи сказали, что там что-то и похлеще спиртного было, но это уж не проверить никак. Да и не к чему теперь. - Что случилось там, Сережа? – Татьяна села рядом с мужем и обняла его. - Пожар случился, Танюша… Сильный пожар. И дом Иры сгорел, и соседям досталось. - А как же Света?! - Ее отчим успел из окна выкинуть. Вроде как она рядом крутилась, когда он проснулся. Ее спас, а сам выбраться уже не успел… - Ох, ты… Бедняга… - Соседки Светку подобрали, и мне смс скинули. Вот я и сорвался. Надо было тебе сказать, конечно, что к чему, но я в тот момент ни о чем не думал. - Понимаю… Сережа, а как же теперь? - Если скажешь, что не примешь ее, то я все пойму. Отдам своей матери… Или еще как-то вопрос решу… - Вот как? – Татьяна отодвинулась от мужа и посмотрела на него так, будто видела первый раз в жизни. – И язык у тебя повернулся? Бессовестный! - Тань, ты чего?! - А ничего! От родного дитя откреститься много ума не надо! Ты ее видел? Она же твоя копия! Младенцем была – не понял ты ничего. И это объяснимо. А сейчас-то что?! Ведь вас рядом поставь и никакого подтверждения не надо! Одно лицо! - Правда? – Сергей просиял так, что Татьяна снова придвинулась к нему. - Правда. И никого больше не слушай! Твоя она! Видно же. - Тань, а ты как? Примешь ее? Все-таки чужая она… - Эх, Сережа! Какой же ты все-таки… Какая же она чужая? Ты мне муж? Или дядька чужой? - Муж… - А она твоя дочка. Куда ее девать? В детдом сдать? При живом отце? Или бабушке отдать, которая ее никогда не любила? Прости, Сергей, что я так о твоей маме, но это ведь правда… К тому же, она эту девочку и не видела толком. Привыкнет, так может еще и поменяет свое мнение. А пока – не надо туда Свету. Пусть с нами живет. Сергей ответить на слова жены так и не смог. Всхлипнул как-то совсем по-детски, отвернулся, пряча то ли слезы, то ли стыд от осознания того, сколько времени потерял, не видя своего ребенка и не пытаясь хоть как-то помочь. А Татьяна настаивать на дальнейшем разговоре не стала. И так все понятно. Куда уж яснее-то? Ее решение в семье приняли не сразу. - Ты хоть понимаешь, какой хомут себе на шею надеваешь? – свекровь, отодвинув от себя чашку с чаем, шепотом отчитывала Татьяну. – Это же ребенок! - Я знаю. - Таня, у тебя своих нет! Откуда тебе знать, как с детьми обращаться надо? - Не умею, так научусь. Все когда-то с чего-то начинают. А мне, вон, какая девочка досталась! И не маленькая уже, и послушная! - Даст она тебе еще прикурить, эта послушная! Попомнишь мои слова! - А хоть бы и так. Куда мне ее, мама Лида? В детский дом? Бабушка вторая от нее тоже отказалась. Никому Света не нужна. Хорошо это? Хорошо человеку на свете одному мыкаться? Без родни, да без поддержки? Нет! Неправильно это! И не говорите мне больше ничего! Я всегда вас уважала и слушалась. А сейчас – не стану! Не о том вы! Я Свете, конечно, тетка чужая, но родными иногда далеко не сразу становятся. Вот у вас семья какая хорошая! И дети друг друга любят, и родня вся между собой общается. А разве это легко далось? Я ведь знаю, как вы родных мужа по одному собирали да привечали. Как строили то, что теперь имеете. Просто было? Нет! Вы мне сами говорили, сколько раз вам хотелось все это бросить. И, что старались вы только ради детей. Чтобы у них тыл был. А у Светы за спиной нет никого. И не было никогда. Неужели нельзя просто пожалеть ребенка, которому и так уже досталось? Свекровь ничего не ответила Тане. Но в тот же вечер украдкой сунула яблоко Светлане и не отстранилась, когда девочка прижалась к ее коленям, что-то лепеча. На этом все споры и закончились. Татьяна знала, что свекровь у нее женщина не злая. Просто детей своих она любила больше жизни. Что сына, что дочь. И тех, кто огорчал их, принимать отказывалась категорически. И Таня прекрасно понимала, что раздражение Лидии направлено вовсе не на девочку, а на Ирину. Та обидела Сергея и всю семью, а Света стала лишь подтверждением того, что даже в таких случаях человек может ошибаться. Татьяна видела, как внимательно и жадно разглядывает девочку Лидия. Как вздыхает тихонько, украдкой подсовывая ребенку принесенные гостинцы. Признавать свои ошибки ей только предстояло научиться, и Татьяна точно знала – не она будет тем человеком, который встанет на этом пути познания простой истины – любовь смотрит не глазами, а сердцем. Вот только эту истину Татьяна себе самой напоминала не раз, и не два. Света росла девочкой с характером. И справляться с ней Татьяне становилось все сложнее. Особенно досталось, когда Сергея не стало, а в жизни Светы вдруг снова появилась бабушка со стороны матери. - Светочка, детка моя! Сиротинушка горькая! Иди ко мне! Как же я по тебе скучала! Странная женщина встретила Свету у школы через пару месяцев после того, как девочка попрощалась с тем, кто когда-то принял на себя заботы о ней и ни разу с тех пор ни словом, ни делом не огорчил ее. О том, что у него нелады с сердцем, Сергей узнал во время прохождения очередной медкомиссии. - Нельзя вам на Север. Здоровье не позволяет. Сергей удивленно глянул на врача. - Вот это новости! Почему это? - Вам бы на обследование лечь. Там все подробно расскажут. Поверьте, вам это необходимо. Вы же молодой еще мужчина. Если побережете себя – проживете еще не год и не два. У вас дети есть? - Дочка. - Вот и хорошо! Подумайте о своем ребенке. Вы ему нужны. Сергей спорить не стал. Решил, что это какая-то ошибка. Посоветовался с женой и лег на обследование. А всего через пару дней Татьяне, которая собирала передачу мужу в больницу, позвонили. - Сорокина Татьяна Алексеевна? - Я… - Таня вцепилась в телефон так, что побелели пальцы. Она уже догадалась, что ей скажут, но верить этому отказывалась… Света новость о том, что отца больше нет, приняла тяжело. Таня позволяла себе слезы только по ночам. Днем же держалась, понимая, как нужна дочери. Они словно брели в темноте, взявшись за руки и боясь отпустить друг друга. Разожмешь чуть пальцы и все! Осталась одна посреди дороги и знать не знаешь, куда идти дальше. Света снова и снова рисовала эту дорогу и две крошечные фигурки, идущие по ней. Все поля в тетрадях были исчерканы такими рисунками, и Татьяна понимала – девочка отчаянно скучает по отцу и боится. А потому, старалась, как могла, успокоить Свету. И ей это почти удалось, но тут появилась мать Ирины и потребовала права на внучку. - Ты ей никто и звать никак! А я – родная бабушка! Пусть живет у меня! Татьяна в первую встречу с этой женщиной даже слов не нашла в ответ на такие претензии. Помогла Лидия. Свекровь Татьяны, которая слегла почти сразу после того, как не стало Сергея, ради внучки не просто поднялась, а приехала к невестке, когда узнала, кто придет со скандалом в ее дом. - Не будет этого! – голос Лидии звучал глухо, но твердо. – Ты ей бабушкой быть перестала лет этак… Сколько, Танюша? - Тринадцать… - Вот-вот! Тринадцать лет назад! Вечность, по меркам ребенка! И не тебе Татьяне в упрек ставить то, что она Свете не родная мать. Я таких и родных мало на своем веку видала! Так любить и свое дитя не каждая сможет. А Таня Светлану любит! Я тебе говорю! И если ты будешь воду мутить, я костьми лягу, но добьюсь того, чтобы ребенка ты больше не увидела! - Ты мне угрожаешь? - Да! Пришла бы ты по-человечески, сказала бы, что соскучилась. И кто бы хоть слово поперек тебе сказал? А ты что? Грязь девчонке в душу льешь, отбивая ее от родни. - Да какая вы родня… Татьяна испуганно ахнула, когда Лидия стукнула кулаком по столу. - Если ты темная, то я тебе расскажу, где солнце встает! Молчи! Не тебе судить! Когда внучка твоя матери лишилась, где ты была? Родня… Не там она, где расскажут красиво, а там, где делают! Хватит! Будешь такую линию вести – Свету больше не увидишь! Я сказала! А ты меня знаешь! Я слов на ветер не бросаю! Танюшка! Перестань трястись! Это твой ребенок! Вот и заступись за нее по-матерински! Ты на это полное право имеешь! Слова ли свекрови так подействовали, или же Татьяна, наконец, поняла, что сейчас не тот момент, чтобы дать слабину и уступить свою девочку кому-то, но уже через пару дней в разговоре с дочерью перестала сдерживаться. Дочь? Значит, родной ребенок! А если так, то пусть знает – никто и никому ее не отдаст. Несмотря на все скандалы и споры. - Ты меня не любишь! – Света выкрикнула эти слова, сжимая кулачки и зажмурившись так, что темнота взорвалась вдруг цветными пятнами, а в ушах зазвенело. Она готова была кричать, плакать, ругаться еще и еще, но Татьяна вдруг опомнилась. Что это она? Ведь это ее дочка вопит и ревет совсем как маленькая. Ревет, потому, что ее обидели и она не знает, как уйти подальше от этой боли. Как перестать думать о том, что сказала ей та женщина, что называет себя бабушкой и требует любви и почтения. Как примириться с тем, что одиночество вот протянет свои холодные, чуть липковатые пальцы с острыми грязными ногтями и ухватит ее за руку, с противным смешком: - Что, детка, теперь ты моя? Некуда тебе податься? Никто тебя не любит? А все правильно! Ты ведь одна! И никому нет до тебя дела! Но вместо этих рук, прикосновения которых Света боялась больше всего на свете, ее вдруг обняли совсем другие. Те самые – теплые и такие родные. Обняли, сжали до боли, не отпуская, несмотря на сопротивление, и голос, который для Светы был дороже всего на свете, вдруг зазвучал твердо и невозмутимо: - Не люблю? Правда, что ли? Ты это мне сейчас говоришь? Ох, Светка, я тебя точно выпорю! Возьму папин ремень и всыплю тебе хорошенько! Чтобы впредь тебе неповадно было матери такие глупости говорить! Хватит брыкаться! Ты же не иноходец?! Никто и никуда тебя не отпустит! И не отдам я тебя никому! Потому, что ты мой ребенок! Пусть я тебя и не рожала, но ты – моя! И кто скажет, что это не так, тот пожалеет, что на свет появился! Поняла?! Лана… А, пусть будет Лана! Если тебе так больше нравится. По мне, так не имя человека красит, а вовсе наоборот! И мне твое больше нравится. Ты – мой Светик! Свет мой, радость моя! - Мам, какая же я радость? – Света всхлипнула так громко, что напугала кота, который давно уже наблюдал за ссорой. Кот удрал, задрав хвост, а Света прижалась к матери, ловя так нужную сейчас ласку. – Ты из-за меня только плачешь все время. - Глупости! Светка, ты такая еще глупенькая у меня! Вот будут у тебя свои дети и ты поймешь, что это такое – радость материнская. - А что это? - А вот то самое! – Татьяна рассмеялась сквозь слезы, и еще крепче прижала к себе дочку. – Это когда ребенок твой сопит, считая хорошие сны. Когда лопает за троих, потому, что суп у тебя такой вкусный, какого никто и нигде больше не варит. Когда кричит и ругается, а ты думаешь, что хорошо же! Ведь вот оно мое дите – злое чего-то, вредное, но живое, здоровое и рядом. И радуешься этому, тихонечко прося Боженьку только об одном. - О чем, мам? - О том, чтобы твое дите было счастливо… Чтобы плакало поменьше, а смеялось побольше. Чтобы радости в его жизни было бы отмерено пощедрее, чем в твоей… Ох, Светка, я так тебя люблю! Ну как ты можешь мне не верить? Я ведь твоя мама! Мама же? – Татьяна заглянет в глаза дочери с испугом и тревогой. - Мама… - ответит Света, и выдержит этот взгляд. А несколько лет спустя она выйдет на крыльцо роддома, шепнет что-то мужу, и заберет из его рук кружевной нарядный сверток. - Мам! Мамочка! Держи! Смотри, как она на тебя похожа! Просто копия! Будет такой же красивой и доброй, правда? И Таня примет внучку на руки, закусив губу, чтобы не разреветься перед родней. Тряхнет головой, прогоняя непрошенные слезы и улыбнется дочери: - А то! Это у нее наследственное! Люди ведь и должны быть добрыми. Так ведь, дочка? Мама у этой крохи добрая. Бабушка, вроде, тоже ничего. Так что ей сам Бог велел! Разве я не права? Света не ответит. Она подойдет к той, что всей своей жизнь доказала ей, что доброта существует, и обнимет мать за плечи. И не нужны будут лишние слова и доказательства. Ведь то, что ведают эти двое, узнает со временем и та, что так сладко спала у Тани на руках, тихонько посапывая. Совсем как мама в детстве… Автор: Людмила Лаврова.

Аня взяла бланк, присела на соседний стул. — Ну, что ты тянешь время?! Заполняй, и всё. Мне на работу пора! И что ты меня сюда притащила? Сама не могла закорючки свои поставить? Дел невпроворот, мне еще мебель вывезти надо! Ну еще поплачь, пореви! — зашипел Олег, стараясь пообиднее разговаривать с женой. Он зыркая то на работника суда, то на сидящую рядом с Аней женщину. На миг их глаза встретились. Олег осёкся, замер, потом, сглотнув, отвернулся, боясь, что Аня заметит его замешательство. Хотя… Что такого? Да, он смотрит на другую женщину, да, он увлечён ею, наблюдает, подмечает всё то, чего нет и никогда не было у Ани – фигура, черты лица, манера вот так закусывать краешек нижней губы, когда задумывается. У Аньки ничего этого нет. Её точно неумёха–скульптор лепил, тяп–ляп, кое–как и сбоку бантик. Олег горько усмехнулся. А бантик–то в наличии, вон, на сумке болтается. Сумка кожаная, какая–то там с Дольчей и Габаной, дорогущая и бестолковая. Анька в неё вечно ничего засунуть не может, таскает еще пакетик, а в нём еще пакетик, папочка и Бог знает что ещё. Нет, Аня его точно бесит! Аж клокочет всё внутри! Хорошо, что развестись решили. — Я думаю, нам стоит… — сквозь слёзы, бормотала Аня накануне. — Да пожалуйста! — кивал ей муж. — Думаешь, так делай, чего тянуть! Плюнула ему в душу, растоптала, оттолкнула!.. Только наличие Кольки всё усложняет. Здорово было бы его забрать к себе, но суд, как водится, на стороне матери, Анька, истеричка, еще и слезу уронит, начнет пузыри пускать, говорить, что он, Олег, – и муж, и отец никудышный. Тоже мне, оценщица!.. Да другие с руками бы его оторвали! Надо только найти этих других. Светочка вот с работы, вроде бы к нему неровно дышит, надо, надо подружиться! И в соцсети фоточки залить, пусть Анька понервничает! А тетка–судья, конечно, тоже разведёнка, все вокруг, похоже, разведенки, вон их сколько понатыкались по углам этого богоугодного заведения, так вот, судья будет сочувствовать, жалеть Аню, крыть последними словами мужа–изверга, и Аниного, и своего до кучи, потом вынесет вердикт, мол, Коленька остаётся с матерью, а папка только пусть деньги платит. С него станется. Ну, иногда пусть приходит, на чадо своё посмотреть, поговорить, узнать, достаточно ли денег платит, не нуждается ли чадо в чём… Да… Дела… Всё у нас против мужиков! Они плохие, но с них и деньги, и ласка, и поездки там всякие. А баба, она что? Сядет на кухне, кастрюльки на плите расставит и ноет, что муж опять норковую шубку не купил. Булькают кастрюльки, булькают слезки, капают, как вода из крана. Все в прибыли, один мужик в убыли! Олег взрыкнул, наблюдая, как Анна медленно, по сто раз перепроверяя, заполняет данные своего паспорта. О боги!» Ошиблась, чиркает, нет! Нет! Встаёт за другим бланком, опять сначала… — Всё, извини, я больше ждать не могу. Отметим в другой раз, — усмехнулся Олег. — Копия моего паспорта у тебя есть. Перепишешь сама. Всё, я сказал! Что ты на меня так смотришь, как кролик? Всё обсудили, решили, что теперь смотреть–то?! Глаза выкатила, еще ресницы эти… Длиннющие, веером, и ведь не накладные, свои! Сколько раз, пока женихались, Олег ей, Аньке, комплементы про эти ресницы говорил… И сейчас, честно говоря, они ей очень идут… Нет! Стоп. Вчера всё решили. Они теперь друг другу чужие люди, Аня и он, а значит, и ресницы чужие, его вообще не касаются. Вон та, в углу, сидит себе, зеркальце вытащила, губы красит, она–то в бланках, поди, ошибок не делает, сразу видно, уверенная в себе, с такой не стыдно на людях показаться!.. — Олег… Олег, может… — Аня смотрит на мужа жалостливо, растерянно, просяще. Так смотрела, когда сапоги ездили покупать. Она выбрала за двадцатку, а Олег как раз тогда на мели был. А эта смотрит умоляюще, прошлось купить, зато пол декабря на летней резине прокатался, всё никак не мог купить зимние шины… Противный, одним словом, взгляд, душу всю по чайной ложке выскребает! — Да иди ты! Ничего уже не может. Ты ясно вчера описала своё решение. Пока! Позвони и, да, пришли мне фото документа, ну, этого заявления, выясни дальше, как и что, когда суд, когда что. Как на алименты подавать. Ну не сиди ты статуей! — Может, всё же… — опять запнулась Аня. — Не может. Ничего уже не может быть. Не беси меня! Он дернул плечами, так, что даже куртка хрустнула, поправил на плече лямку от сумки, оглядел еще раз комнату женской скорби, как про себя прозвал приёмную разбитых сердец, повязал на могучую шею шарф и ушёл. И дверью хлопнул, доводчик сломал. А пусть! Пусть чинят! Нет, виданное ли дело, он еще должен будет этой курице возмещать затраты на пошлину. Женишься – плати! Разводишься – опять плати! Сплошные поборы! А должно быть как? Женился, ладно, тут тебе и оркестр, и тётенька в костюме, по бумажке речь читает, и зал, – пусть это по пошлине будет. А развод, уж извините! Развод – это стресс, травма, как там еще в книжках пишут, это разлом! За стресс пусть государство нам еще доплачивает! Хотя бы в размере уплаченной за брак суммы!.. Компенсация пусть будет такая, за бесцельно прожитые годы! Эх, ничего никто не умеет, ничего не понимает и не знает. Олега бы спросили, он бы дел навертел… Мужчина, злой на себя и весь мир, втиснулся в переполненный салон автобуса, толкнул стоящую впереди женщину то ли с аккордеоном, то ли с баяном, кто их разберет! Ездит она тут, смотрите–ка! Пол автобуса из–за неё должны в лепешку превратиться! Дальше стоял амбал в коричневой дублёнке, его Олег трогать не стал, хотя висеть, одним пальцем еле дотягиваясь до перил, было сложновато. Надо пробивать баянистку! — Женщина! А ну подвиньтесь! Перед вами еще много места, слон встанет! Давайте, чего раскорячились?! Вперед, ну! А мне плевать, что у вас инструмент! За него, между прочим, отдельно платить надо, слыхали? Двигаемся! Ну что ты смотришь на меня своими рыбьими глазами? — Олег был на взводе, утро ему испортили, завтрак Анька ему в портфель не положила, значит, надо будет стоять в очереди в буфете. А там студентов тьма! Из института по–соседству с Олеговой работой в столовую прибегают, толпятся… В куртке еще вот жарко, рубашка опять вся будет пахнуть… А Анька сказала, что стирать больше не будет. Сегодня надел последнюю, остальные постирал вчера, но погладить уж сил не хватило… И теперь еще этот баян! — Эй, ты! — вдруг развернулся амбал в дублёнке. — Тебе жить что ли надоело?! Галочка, не слушай его. У тебя самые прекрасные глаза, какие только есть на земле. Давай инструмент! Да не буду я им этого слизняка бить. Давай, родная! — амбал переложил сумки с продуктами в одну руку, второй подхватил чехол с инструментом. Галочка благодарно улыбнулась. — Ой, милота! — подумал с усмешкой Олег. — А мужик и растаял! Тащит всё на себе – сумки, кнопки эти с мехами, вбухивает в неё, Галочку свою, всю зарплату и радуется. Глупые, однако, люди! Так, Светку с работы надо сегодня повидать. Хорошо она всегда смотрит, призывно. Знаки, так сказать, подаёт. Не упустить бы! Через две остановки баянистка и амбал вышли, долго топтались, перекладывали сумки, смеялись. Олег смотрел им вслед, потом вдруг замер. А ведь эти, с баяном, женились в один день с ним. Они были первыми в очереди. Олег еще тогда подумал, что в их–то возрасте женятся только совершенно глупые люди… Да, точно. Она была не в свадебном платье, а в обычном костюме. Баяна тогда не было и гостей тоже. Они одни пришли… И до сих пор ходят за ручку, улыбаются… «Галочка–Галочка»…Да ну и пусть катятся со своими инструментом! Метро! Пора выходить. Кто там опять застрял? — Да вытолкните вы её уже! — закричал Олег на медленно спускающуюся со ступенек автобуса женщину. — Все опаздывают, а она тут ленивца изображает! Пропустите! Да пропустите же! Олег протолкнулся вперед, сам себе удивляясь, как он сегодня груб; проскочил мимо медлительной пассажирки, зацепился рукавом за какой–то болт. Кожа треснула, на рукаве появилась некрасивая дыра. — Ой, Олег! Жуков! — спустившаяся на тротуар женщина удивленно вскинула брови. — Узнала! Ох ну и деловым ты стал! Теперь и Олег понял, что перед ним не просто флегматичная бабка, а его учительница по чистописанию. К ней его водила мать в восемь лет, когда решили, что Олег не курица, и у него не лапа, значит, надо переделать его почерк. Мать так решила, А эта Вероника Львовна поддержала. Плохо ли – она чай пьет и денежки считает, Олег, закусив губу, буквы выводит. Водили его к Веронике полтора года, а потом перестали. У матери закончились деньги, а у Вероники Львовны терпение. — Извините, — сказала тогда эта милая женщина, преградив матери путь в квартиру, — но ваш мальчик безнадёжен. Дальнейшее наше сотрудничество возможно только за двойную плату. Мама тогда растерянно похлопала глазами, взяла Олежика за руку и увела домой, тихо ругаясь… — Ну как почерк? Исправился? — Вероника Львовна, схватившись за руку мужчины, стояла и шумно втягивала воздух. Сдала… Такая была шустрая, сильная, поражала всегда Олега своей мощью, а теперь состарилась. И ведь не замужем. Прожила старой девой. Неужели Аня такой же станет?! Развод, говорят, кого–то молодит, а кого–то превращает в старика… — Исправился. Извините, мне некогда. До свидания! — Олег высвободился из её окутанной ароматом жасмина хватки и зашагал прочь. — Как был невоспитанным, так и остался! — покачала головой Вероника. Олег всё слышал. Стало вдруг стыдно, неприятно. Но он только ускорил шаг, некогда ему ковыряться со своим прошлым! А ведь в день свадьбы Вероника Львовна подарила им с Анькой букет ландышей. Она жила в соседнем подъезде, о бракосочетании узнала от Олеговой матери, подловила Аню, когда та уже выходила из машины, сунула ей букет и пожелала счастья. Те ландыши еще долго стояли в вазочке, белыми юбчонками цветов отражаясь в лакированной поверхности стола. Было красиво… И Аня тогда была очень красивая… Она, уже переодевшись в обычное платьице, хлопотала на кухне, так сказать, окружала мужа заботой и вниманием… Глупо сейчас это вспоминать, ни ко времени! И Вероника эта Львовна совсем не к месту вынырнула из прошлого! Некогда сейчас! Олег нырнул в метро, протолкался по эскалатору вниз, забился в вагон поезда и, схватившись за перила, повис, закрыв глаза. Было душно, хотелось есть, ведь даже толком не позавтракали, Коля только свою кашу поковырял, да бутерброды Аня на стол поставила. А Олег их есть не стал, потому что от чужой теперь уже женщины он брать ничего не будет! Ладно, через три станции выходить, а там, на работе, Светочка, с ней и пойдёт Олег в столовую, угостит борщом и солянкой. Ей будет приятно!.. … — Извините! — Аня, растерянно вытирая испачканные в чернилах пальцы, оглянулась на сидящую в уголке женщину. — У вас не будет запасной ручки? — Признаться, нет. Но я сейчас уже заканчиваю, дам вам свою. Подождите! — незнакомка спокойно продолжила заполнять заявление. Аня даже удивилась, у неё–то самой руки дрожали, ведь такой сложный шаг, трагический, рушится семья, столько всего позади, а впереди только сожаления… — Вот, всё! — незнакомка довольно улыбнулась и протянула Ане ручку. — Прошу! Сделаем это и пойдем отметим в кафе. Вы как? — Да я даже не знаю?.. — замялась Аня. Что тут отмечать–то?! Ужас какой–то! — Бросьте, вы сидите тут уже час, испортили пять бланков, вам никто не звонит, значит, вы либо безработная, либо взяли отгул. Раз не спешите, значит, чашка кофе и пирожное вам не помешают. Ну, смелее! Разрубите уже этот Гордиев узел на своей шее! — Что простите? Ах, да… — Аня залилась краской, схватила ручку и уткнулась взглядом в листок. Буквы плыли перед глазами, рука дрожала. Данные мужа, жены, всякие другие факты… Вроде бы всё правильно. Теперь точно ошибок нет… — Ну, заполнили? Несите, сдавайте. Нам еще в банк, пошлину платить. Последняя дань ради свободы! А меня Леной зовут, — тараторила женщина, беря Аню за руку и подводя к даме, что принимала заполненные заявления. — Всё, Катюша, мы побежали! — кивнула она. Та в ответ улыбнулась. — Искать новое счастье? — спросила она Лену. — Почему нет?! Благо, не в тайге живём! — улыбнулась Елена и, схватив Аню покрепче, повела её к выходу. Женщины спустились с крыльца, обрамленного колоннами, Лена надела берет, Аня вязаную шапку с меховым помпоном. — Нет, жизнь определенно заиграла новыми красками, не правда ли?! — счастливо пролепетала Елена, обводя рукой серые здания, заляпанные грязью машины и лужу прямо перед собой. — Даже дышится легче! Такой груз с себя сняли! Ой, Аня, да вы бледная совсем, ну не надо так убиваться! Дышите, еще! Ещё! У Аньки даже голова закружилась. А Лена уже вела её узкими тротуарами, как и обещала, в кафе. — Вот здесь и посидим, — распахнула она наконец дверь и втащила полуобморочную Аню в темный зальчик. Пахло кофе, табаком и свежей выпечкой. Женщины сели за столик, к ним сразу подошел официант. — Жорик, нам, пожалуй, эклеры, салатик легкий, как обычно, по бокалу вина и кофе. Аня, вы какой пьете? — Капучино, как и Олег… — пролепетала новая Ленина знакомая. — Как Олег, меня не интересует. Что ты сама будешь? Жорик, давай нам латте со взбитыми сливками. — Но я… — попыталась отказаться Аня. Ей было неудобно, она так не привыкла. Когда они с Олегом приходили в ресторан, заказ делал он, Аня только кивала. А теперь на месте Олега сидит эта странная, счастливая дамочка и решает всё за Аньку… — Вы только что подали заявление на развод! — подняла вверх указательный палец Лена. — Это, согласитесь, само по себе нестандартно и ново. Так почему бы не продолжить сегодня чудить? Жорик, милый! — подозвала она официанта еще раз. — Еще шашлычка, как я люблю. — Хорошо, Елена Романовна. Парень кивнул и побежал на кухню передавать заказ повару. — Вы здесь часто бываете? — решали начать разговор Аня. Она то и дело проверяла телефон, не написал ли муж, но от него сообщений не было. Зато три сразу пришло от матери. Она умоляла одуматься и не ломать жизнь внуку. «Иначе я заберу Коленьку к себе!» — угрожала она. Аня совсем растерялась. — Да. Когда прихожу разводиться, я обязательно посещаю это место. Какое–то оно атмосферное. Я открыла это кафе десять лет назад. И процветаю. Да, не удивляйтесь, это моё детище. Лена рассмеялась, легко и весело, как будто пришла сюда отмечать годовщину окончания института или день рождения, а уж никак не развод. — А вы часто разводитесь? — удивленно переспросила Аня. — Признаться, да. Когда я замечаю, что мы не понимаем друг друга с полуслова, что привычки и взгляды у меня и мужа разные, я не тяну, сразу иду разводиться. А поскольку вторая половина всегда не согласна с моим решением, то приходится действовать через суд. Принесли салат. Аня ни на миг не отвлеклась от удручающих мыслей. Теперь ведь она одна… Коля на ней, проблемы на ней, незаконченный ремонт и то, как объяснить Коле, что папа с ними больше жить не будет… Всё это надо решить самой… — Сколько же у вас было мужей? — наконец решилась спросить Аня. — Так, — Лена прикинула что–то на пальцах, потом вынула из сумки паспорт и стала считать там, по записям. — Шесть. Я думаю, что с седьмым повезёт. Всё–таки волшебное число… Аня даже подавилась, закашлялась, кинулась запивать водой. Лена спокойно ждала, пока у её спутницы пройдет первый шок. — Анечка, ну а что такого?! Мир полон ярких и удивительных людей! Они нравятся тебе, ты нравишься им, так что же не попробовать?! Но у меня правило – жить только с мужем, вот я и выхожу замуж. А там – как пойдет. — Но можно же сначала просто повстречаться, узнать друг друга… — Аня пожала плечами. — Сколько вы встречались со своим будущим мужем? — Лена плеснула себе и спутнице еще вина. Молодое божоле было восхитительно. — Три с половиной года, — подумав, ответила Аня. — Отлично. Много вам это дало? Нет, ну месячишко я тоже не против погулять, поболтать в ресторанчике, сходить к друзьям, и всякое такое, но больше – извините. Я верю, что дальше ты узнаешь мужчину, только если будешь его женой. Сожительство я не рассматриваю по соображениям морали. Бабушка у меня была строгих нравов женщина, уж так ругалась, когда жили во грехе, что до сих пор её слова в ушах звенят, поэтому я не живу, я выхожу замуж. И статус сразу, и права с обязанностями – всё четко. Вот вы три с половиной года гуляли, узнала ты его? Помогло? Да не говори мне ерунды! — не дожидаясь ответа, махнула рукой Лена. — Никогда не узнаешь ты машину, пока не попробуешь её. Мужчины – это те же автомобили. Пока в салоне не посидишь, толком и не разберешься, кто они и что. — Но ведь это же любовь… Как же так просто вы её… Ну, душите, что ли?! — Аня подняла глаза с длинными, густыми ресницами на Лену, затаила дыхание. Вот сейчас она услышит рецепт убиения любви от мастера своего дела. — Анечка, когда ты приняла вчера решение о разводе, ты уже её задушила. Всё, раз такая мысль обрела очертания, раз ты открыла ноутбук, нашла адрес суда, притащила мужа, документы из ящика выудила, значит уже всё, любви пришёл конец, расслабься! Это сначала трудно, потом проще. Ты научишься отпускать, я тебе помогу! Лена счастливо засмеялась. Она уже отпустила очередную свою половинку на просторы этого мира, пусть пасется без неё, бегает в полях и мнет траву своими сильными, сорок пятого размера ногами. И она сама порезвится, понежится на солнышке у ручья вольной жизни. А там, глядишь, новая половинка прибьется, можно опять выходить замуж. — Нет! Олег же такой хороший! Он просто устал, и я устала, мы поругались, мы поспешили, наверное! Нет, я не убивала ничего, просто сдали нервы!.. — Аня нервно мяла в руках салфетку. — Глупости ты говоришь! Ой, не могу! — Лена опьянела, ей стало жарко. — Слушай, ну вот сколько раз вы ссорились? Много же? Не отвечай, я знаю, что много. Но решили всё же подать на развод сейчас? Решили. Всё, курок спущен. Грянуло, свершилось. — Но я думала, он будет уговаривать меня не делать этого… — поникла Аня. — Надеялась, что начнет уговаривать, просить прощения, говорить, что не хочет рушить… — Да ты знатная манипуляторша! Жорик! Освежи! — Лена вскинула руку, официант послушно принес еще одну бутылку. — Так можно не со всеми… Некоторые не ведутся, соглашаются, и дело с концом. — Значит, не любят, — надулась Аня. — Как можно вот так всё убить, а сын?! У него же есть сын! — Сын никуда не денется. Ну, будет тебе платить за него. То ещё унижение, конечно… На работу бумага придёт, все узнают. Но всё равно сын с ним не разводился. А потом можно еще ему, кровиночке, рассказать, что это ты такая плохая, жизнь вашу семейную разрушила. Да не заморачивайся ты! Сказала, сделала. Подождешь немного, и свобода. Нового найдешь. Ты смотри, сколько их, мужиков–то! Может, кого из моих примешь, вдруг сложится?!.. А если нет, так и недолго еще одно заявление написать. Искать и не сдаваться, Аня! Только так! Включили музыку. Аня прислушалась, замерла. Под эту мелодию они с Олегом танцевали на прошлый Новый Год. Коля тогда уже спал, в гостиной супруги были одни, а музыка всё лилась и лилась из динамиков, кружила и волновала, заставляя теснее прижаться друг к другу… — Нет, я передумала! — Аня вскочила и ринулась к выходу. — Нам рано разводиться, мы просто поругались, мы… — Анюта, брось заниматься ерундой! Зачем тебе такие сложности, Аня! Я тебе другого найду, лучше! — кричала ей Лена, ничуть не стесняясь других посетителей. Аня даже не обернулась. Через минуту она уже стучала в запертую дверь кабинета в суде. — Верните мне моё заявление! Верните сию же минуту! Я передумала! Никто ей не открывал. Служащие ушли на обед, вернутся только через час. А Анино заявление вместе с документами уложено в папочку, должным образом зарегистрировано и ждёт своего часа… …Олег влетел в фойе бизнес–центра, юркнул в лифт и увидел вдруг рядом с собой Светлану. — Доброе утро, Олег Николаевич. Что–то вы опаздываете! — пожурила его девушка. — Да в суде был. С женой, – ответил Олег и внимательно поглядел на реакцию Светочки. Та и бровью не повела. — Что же вы там делали? — вежливо поинтересовалась она, рассматривая свои ногти. — На развод подавали. Ох, и морока всё это! — хотел пожаловаться Олег, но Света его перебила. — Развод? Жалко… Я видела вашу жену, Аня, кажется? Олег кивнул. — Такая милая… И сын у вас же? Его теперь куда? Бедный мальчик… Я сама росла в неполной семье… Скучала очень по папе… — Ох, Света! Это всё стереотипы. Если не можешь жить вместе, проще развестись! Запомните это, у вас еще вся жизнь впереди! Может, пообедаем сегодня вместе? — закинул удочку Олег, но тут почувствовал, что разучился звать на свидания, стало как–то неловко, будто Аню предаёт. — Нет, простите, я с девочками обедаю. А вот насчет «проще» – это вы правы. Проще развестись. Говорят, сейчас это можно сделать даже по интернету. Вот только мне от этого простого решения выть хотелось. Потом попустило, но жалею о том, что случилось, до сих пор. Извините, мой этаж. До скорой встречи, Олег Николаевич… Она выпорхнула из кабины лифта и застучала каблучками по ковролину коридора. А Олег поехал еще выше. — Ну вот… Светка его отшила! Нет, вы только подумайте, дала от ворот поворот! — Олег машинально ругался, но это было теперь трудно. На столе, задетая бумагами, упала фотография в рамке. Олег, Аня и маленький Коля на фоне заката. Красивое фото, но теперь как–то ни к чему… Мужчина сел за стол, включил компьютер и уставился в одну точку. Пищал телефон на столе, коллеги что–то говорили ему, но Олег будто окаменел, оглох и ослеп. — Олежка! Да проснись ты! — кто–то стоял напротив стола и размахивал руками. — А… Это ты, Ден… Что надо? — протянул Олег. — Ничего, зашел поздороваться. Как делишки? — Аня на развод подала. Сегодня ездили в суд, — тихо сказал Олег и пожал плечами. — Сначала я обрадовался, вот, думаю, пусть и выплывает, как хочет, а теперь… — Да ты из–за Светки что ли расстроился? — хохотнул Денис. — Она рассказала, что ты разводишься, приглашал её на обед, а она тебе отказала. Ну, не мне рассказала, девочкам своим. Но я узнал. Брось! Как только получишь штамп о разводе, жизнь забурлит! Свободен, крылья отрастишь, будем опять кутить с тобой! Денис мечтательно уставился на девушек из соседнего офиса, снующих по коридору туда–сюда. — Ты погляди, какой цветник! — махнул он рукой в сторону двери. — Ден, мне сорок два, у меня сын. Какой цветник?! Какой кутёж?! Ты когда за ум возьмешься? — Дык я умнее тебя оказался. Сейчас живу и радуюсь, а ты сам себя ешь без хлеба. Анька твоя – та еще крыска! Помню, был я у вас в гостях… — Чего?! — Олег вскочил, выбежал из–за стола, схватил товарища за пиджак. — Кто Аня?! — Да никто! Отказалась она от тебя, Олежек, она теперь тебе никто! Ну не грусти, достойную замену Аньке мы всегда найдем! Олег потом и не помнил, как он заорал на Дениса, как врезал ему, как тот отлетел к двери, как, схватив куртку, Олег выбежал из офиса, пытаясь дозвониться Ане. Та не брала трубку. Олег быстро шёл по улице, поскальзывался, чуть сбавлял шаг, потом опять переходил на бег. Только бы Анька еще не отдала заявление! Она же копуша, сто ошибок наделает, будет исправлять, переделывать… Может, Олег еще успеет… Он влетел в здание суда, поднялся по лестнице на второй этаж, замер на минутку, услышав голос жены. — Да послушайте же! Вы не имеет права не отдавать заявление! Я передумала, я… — Женщина, суд – это серьезное заведение, тут каждая бумага регистрируется и особым образом считается. Мы не можем просто так взять и отменить ваше решение! Вы волнуетесь, идите домой, попейте чай, поспите, а потом ждите, вас вызовут, — вкрадчиво объясняла Ольга Андреевна. — Перестаньте шуметь. — А мы будем шуметь! — встал за Аниной спиной Олег. — Бюрократия какая–то! Дайте сюда жалобную книгу и позовите главного судью! Вы рушите семью, вы это понимаете?! Ольга Андреевна, прищурившись, усмехнулась. — Извините, но вы ошибаетесь. Вы сами разрушили её сегодня утром. С чем я вас и поздравляю. Всё, идите, пока не приехала полиция. Через месяц вас вызовут. — Олег! Олег, ты только не кричи, а! Ну не кричи, пожалуйста! — Аня хватала за руки раскрасневшегося мужа. — И что же теперь, а? Олежек, как теперь–то?.. — Ничего, Аня! Ничего, прорвёмся! Да мы такую семью соорудим, да мы так жить будем, они вообще постесняются нас разводить! Ух, чего придумали! Он всё грозил кулаком в сторону суда, потом успокоился немного, взял Аню под руку. — Я даже проголодался от всех этих волнений. Ань, давай так больше не делать, а?! — Олег остановился, развернул жену к себе. — Не игрушки же! — Прости, я думала… Вернее, я не думала… Ты же не уйдешь от нас, правда? Олег отрицательно покачал головой… Ольга Андреевна, чуть отогнув штору, смотрела вслед удаляющейся паре. — Лена, зайдите ко мне! — сказала она в переговорное устройство. — Да, я тут. Лена только недавно вернулась из кафе, нетвердой походкой дошла до окошка, встала рядом с начальницей. — Хорошо, Леночка! Я уж не знаю, что ты там говорила, но Анна вернулась, передумала. Не зря я тебя на работу приняла! — кивнула Ольга Андреевна. — Только ты бы поменьше пила! — Ой, извините. Просто мои шесть разводов нужно было залить как–то… — Сколько?! Шесть?! Лена, ты фантазёрка! — Ладно, мам, просто так придумалось. Я могу идти домой? — Нет. Рабочий день ещё не закончился. В зале полно народа. Иди, наблюдай. Статистика разводов должна наконец уменьшиться!.. — Как скажешь, мама. Отец где сегодня? — Лена взяла со стола матери конфету, развернула фантик, спрятала угощение за щёку. — В магазине, кажется. Конфликты на кассе отрабатывает. Никогда он эту тему хорошо сдать не мог… А ведь что там сложного, мири всех, да и всё! — Ольга Андреевна изобразила жест рукопожатия. — Да… наша служба и опасна, и трудна… — Ох, та права, мамуль. Там все злые, попробуй их помири! Еще в поликлиниках сложно… Ладно, пойду в зал. Кто там у нас еще передумал разводиться?! — Лена ушла, прикрыв за собой дверь. А Ольга Андреевна все смотрела в окно, отдыхала, глядя во дворик у здания районного суда. На сложную точку ее поставили… Жизни людские разделять не всегда легко. Главное, не допустить ошибок самой и не позволить совершить их другим. Не в этот раз! Аня с Олегом остановились. Надолго ли? Вдруг вернутся? Ну, тогда точно надо разводить, значит, судьба… Но они не вернулись. Ольга Андреевна встречала их иногда в городе, любовалась подросшим Колей и его младшей сестрёнкой, видела в глазах Ани и Олега то, что ценнее всяких слов. В них была зрелая, прошедшая многое любовь, та, что зреет вместе с годами супругов, становится мудрее и терпеливее вместе с ними, согревает и хранит, даже если трудно сделать шаг к примирению… Автор: Зюзинские истории. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях👇

«Очepeднoй…» Сoсeдa пpивeзли oчepeднoгo, И дoм нa oднoгo внoвь oпустeл. Он был мнe близoк, скaжeм, дo poднoгo, Я в гибeль eгo вepить нe xoтeл… Я жил нa тpeтьeм, oн жe нa дeвятoм, Пoдъeзд у нaс — кaк дpужнaя сeмья. Я в пepвoм клaссe был, a oн уж в пятoм, Стoял гopoй пo шкoлe зa мeня. Чeгo гpexa тaить, тaйкoм куpили, Дни нaпpoлёт пo стpoйкaм пpoпaдaли. Сeгoдня вeсть пpишлa — в бoю убили, И вмeстe с цинкoм пpивeзли мeдaли… Внoвь дpугa пpивeзли oчepeднoгo, Дpузeй мoиx вмиг списoк пopeдeл… Он был мнe близoк пpямo дo poднoгo, Я в гибeль eгo вepить нe xoтeл… (Гeopгий 15.02.2026)

Я все лето вкалывала на даче свекрови. Осенью она пересчитала мешки с картошкой и назвала сумму моего долга

– Да... Не видел ты ее давно, Дим. Сдала она очень. Понимаешь, иногда и не понимает, что делает. Деменция это называется. А Златочка у тебя ... В общем, семья у нее благородная, как бы не забрезговали. Вот и подумали ... Ведь ненадолго мы ее к Вале, только на ваш приезд. – Злата, мам, – обычная. Простая и добрая. И родители такие же, – Дмитрий вздохнул, – А бабушку не трогайте! И так она ничего почти не видит, зачем ей в другое место? – Так ить... Я предположила просто. Она же... Ну, да ладно, как скажешь. В родне у невестки Зинаиды были только доктора наук, музейные работники, банкиры и бизнесмены. Свадьбу играли в Питерском ресторане и совсем не так, как гуляют у них в селе. Все чинно, благородно, с приглашенным певцом с оперным голосом. Хотя весело было. Оказалось, что ни такие уж эти доктора наук и чванливые. Все участвовали в играх и конкурсах, устраиваемых весёлым ведущим в белой шляпе, все танцевали и пели. Наверное, слишком скромно вели себя там как раз они с мужем и семья Валентины, старшей дочери. На свадьбу приезжали они все вместе. Чуть раскрепостилась Катюшка, дочка Вали, когда затянул её в весёлый свадебный процесс молодой родственник невестки. А когда ехали обратно, в поезде, рассказала, что спрашивал он – почему ее родня такая важная, почему не веселятся, отказываются от игр и танцев? Это они-то важные? Да какие они важные! Робость и страх перед такой питерской новой родней сделала их сдержанными и замкнутыми. Все казалось, что и наряды у них не те, и вести себя они не умеют. Деревенщина, в общем. И чтоб не так заметно было это, надо было вести себя потише. Вот они и старались. – Ты там цигарки-то вокруг себя не бросай, – наставляла в дороге Зинаида мужа. – Ага! В карман буду складывать, – огрызался он. Жена уже надоела этими нотациями, намеками на то, что опозорятся они перед новым семейством и сына своего опозорят. "Лучше б уж без нас праздновали", – думал он. Ехать никуда не хотел. И, хоть и злился на жену, на излишнюю её озабоченность, но переживал и сам. Чего они ... считай, из калош не вылезают, а тут ... Питер, ресторан и такие вот родственнички. Ну, Димка! Не мог жену попроще найти! Но все прошло очень хорошо. Кажется. Поначалу робели. Пока ЗАГС, пока мало знакомы... А потом, в ресторане, к Николаю подошёл сват, статный, добродушный, с большим животом профессор. – А давайте-ка, жахнем, Николай, вдвоем. За молодых уж пили, а мы – за нас с вами. Чтоб жить нам, да за них радоваться. А ещё, чтоб на рыбалку когда-нибудь вместе съездить. Дима говорил, что Вы тоже рыбак. И разговорились. Оказалось, сват сам из сибирской деревни, и сейчас туда ездит – родня там. И с такой любовью о родине своей он рассказывал... Говорил, что завидует Николаю, завидует тому, что живут они в деревне. А тут и сватья подошла, Инесса Павловна – музейный работник. Прическа модная, шпильки. Петербурженка! Где уж Зинаиде его на каблуки – а ведь почти ровесницы. Но сватья быстро разговорила женщин, и Зину, и Валентину – о чем-то о женском – о родах да о детях. И так по-бабски, по-простому о себе рассказывала, что и Зина расслабилась, заговорила бойко, как она умеет. – А мы Димку-то и не чаяли заиметь. Врачи сказали, не будет больше детей. Думали одна вот Валюха и останется. А хвать – думала уж это самое, кончилось мое женское, а оно, оказалось – вон сидит, – рассказывала Зина, показывая на сына. – А мы сами виноваты, что Злата одна и поздняя. Веню за границу отправляли, а я вдруг – беременная. Куда? Вот и сделала тогда аборт. В молодости-то чего – все кажется, что много времени впереди, не до детей. Кандидатская у меня... Ох, и жалела я потом. Пятнадцать лет лечилась, сходила с ума. Нянчилась с котятами и щенками. И серела, когда видела ровесниц с колясками, с детьми подрастающими. А мама моя ещё больше от боли серела. Это она ж тогда с врачами договаривалась о прерывании. Так в беременность потом – не ходила, летала... Вот и Злата у нас такая, воздушная, – сватья посмотрела с любовью на дочь. И было это два года назад. И в гости тогда, к себе в деревню, они всех звали. Как не звать? Но так уж вышло, что молодые с тех пор к ним не приезжали. То у них Таиланд, то Куба... И пусть. Лишь бы меж собой жили хорошо. Они и жили. Квартиру купили сразу. Опять же родители Златы помогли и ни слова им не сказали, что мол – давайте, давайте... помогите деньгами и вы... Интеллигентные... Зато, когда продали по осени свиней, помогли Николай с Зинаидой детям деньгами на мебель. Дети отказывались, пока Зинаида не сказала, что обидится. А тут вдруг недавно Дима сообщил – приедут в гости. Да не на пару дней, а аж на неделю, а то и больше. И все у них будут впервые. – Мам, а если мы и родителей возьмём? Вениамин Борисыч так в деревню хочет... Говорит, звали вы. Да и Инесса Павловна – не против. Вы как, примете такую толпу? – Так место-то есть, Дим. Вы тогда – в низкой комнатке..., – как-то не подумав ответила тогда Зинаида, – А родители в спальне. А мы с отцом – на диван перейдем. После звонка Зинаида так и присела на своей кухне, а потом и вовсе вышла отдышаться от такой новости. А чего тут смотреть-то после Таиланда? Дорога – и та неасфальтированна. Да и двор у них простой совсем. Не в плитке, как делают сейчас многие, не со скамейками ковкой и деревом точеными, а простой – травка, тропинки со свисающими на них ветками яблонь, да обтесанное бревно на поленьях. А рядом с сараем – навозная куча, хоть и прикрытая, но мух не обманешь. В Питере ночевали они у сватов. Кухню сватов Зина не забудет. Разве это кухня? Светлое все, никелем блестит, ящики сами закрываются, только толкни. А сватья жужжит какими-то кухонными машинками, летает по кухне, только кнопки жмёт. – Давайте помогу, хоть посуду... – Зачем? Вот посудомойка же есть... И все легко, быстро и как-то даже весело. А ее кухня... Она вернулась в дом, огляделась. Нет, конечно, и ее хозяйство запущено никогда не было. Вон и воду провели они. Кухня начиналась сразу после сеней. В общем, и прихожая, с вешалками и обувью, и кухня – комната одна. Обещали протянуть им в село газ. Но пока кормили обещаниями, поэтому ремонт не затевали они давненько. Думали, вот как газ проведут... Да и печка давно не белена, тоже – газ ведь скоро. Но газ оставался – в проектах. На плите большая кастрюля –для свиней. Варила Зина им тут же, где и себе, чтоб меньше тратить привозного газа. Мебель разношёрстная, тут шкафы под рыжее дерево, а тут сервант полированный. Вон дверца шкафа на одной петле болтается давно. На подоконнике – герань и алоэ в разномастных горшках. А посреди кухни, у печи – большой пластмассовый таз, а рядом, на табуретке, ведро с теплой водой. Здесь только что обмывали бабушку, мать Зины. Хоть ванна в доме и была, но залезать туда мать уже не могла по своей немощности, боялась. Вот и мыли её у печки в тазу. И аккуратно, вроде, все на её кухне, с салфетками вязаными на серванте ... И покрасит она, приберет все перед приездом родни, и клееночку постелет на стол свежую. Да, уж постарается. Но разве будет ее кухня хоть чуточку похожа на ту, на их городскую кухню – светлую, современную, с выходом на лоджию и с многоступенчатой стойкой для цветов? И начались для Зины дни подготовки. За эти суетные дни успела поругаться она с Николаем, с Валентиной и поворчать на мать. Ей все было не так. Задёргала она мужа, по жизни человека степенного и медлительного, он даже раскричался. Измучила просьбами о помощи и напоминаниями дочь так, что та начала бросать трубку. Обидела мать, и та теперь ходила по стеночке и к ней с просьбами не обращалась. Зину это раздражало больше всего. Мать старела. И случались у нее помутнения. Вот вчера взяла ведро и начала в него собирать зелёные ещё яблоки. Хорошо хоть Зина вовремя заметила. А потом с этим почти пустым ведром мать долго ходила по двору. Просто туда-сюда. Пока не устала. С трудом зашла на крыльцо и отправилась в постель. Такое случалось не часто. В другое время мать была в полном разуме. Зинаида переживала в ожидании гостей. А если мать и при них начнет такие выкрутасы? Вот никому ничего не надо, и только она крутится, как белка в колесе. Послезавтра уже ждали гостей. И тут звонит Инесса Павловна. – Зина! Мы приедем, но ночевать у вас не будем. Мы дачный домик сняли в Ковалевке, недалеко от вас. Мы там, ну а дети уж – у вас... Так что Вы там не переживайте.... Зинаиде стало стыдно. Неужели Димка доложил о том, как чрезмерно суетится она? – Да что Вы! Зачем же домик? Мы вас так ждём, всех ждём... – Но нам так удобнее будет. Днем-то у вас, Веня вон удочки уже крутит, мужчины на рыбалку пусть... Но ... так удобнее. Зинаида повозмущалась для приличия, но была рада. Вот, что значит – интеллигентные... И вот – день приезда. На кухне все перекрашено, очищено, забор починен, навоз убран, в прибранном дворике аккуратные штабеля колотых дров, и даже горшки под цветами на подоконниках – новые. Зина – в хлопотах, стол – накрыт. Бабуля переодета во все чистое, направлена в свою комнату. – Мам, ты уж без дела-то не вылезай. Посиди тут. Гости ведь. К их дому подкатила иномарка. Злата бросилась обнимать свекра, а Зинаида переживала – дух у мужа прокуренный, мужской, какой бывает у сельских мужиков его возраста. И ничем этот дух не смоешь, хоть сто раз обмывайся. – А где же бабуля? – Димка искал глазами бабушку, они, когда-то, были неразлучны. – В доме она, прилегла. Самочувствие плохое, – махнула рукой на дом Зинаида, – Дай обниму, сынок. Они зашли. На столе, на голубой в цветочек клеенке, сияют тарелки, огурчики, сало нарезано розовыми ломтями, круглый хлеб, запотевшая бутылка водки. И возле всей этой благодати чинно и торжественно сидела бабушка. Беззубым ртом она жевала сало. Но сало не поддавалось. – О! – громко пропел Вениамин Игоревич, – А вот и глава семейства! Глава семейства решила, что требуется что-то ответить, но мешало сало во рту. Тогда она подставила ладонь и начала сало выплевывать. Но, видимо, оно повисло на единственном оставшемся зубе и никак не падало, висело из беззубого её рта. Ей и самой было неловко, она то пыталась схватить сало обратно ртом, то наклонялась над ладонью. – Мама! Я ж просила! – раздражительно пропела Зинаида, закрыла мать и помогла избавиться от висевшего изо рта разжеванного недоразумения. – Ой, а я однажды в походе вот так кусок мяса глотал. Подбросил и решил поймать ртом. Короче, еле спасли меня тогда..., – Вениамин разряжал атмосферу. Старую мать Зина увела в комнату, пошипела на неё со злостью. Все сели за стол. – А бабушку разве не позовём? – спрашивала Инесса – Нет-нет, она прилегла, – махала рукой Зинаида. И так все было хорошо! Поели, выпили. Но вскоре Дима вывел из комнаты бабушку, усадил за стол. – Дорогие наши. Надо чтоб все сразу слышали, вот и ..., – он подошёл к Злате, она цвела в улыбке, но глаза – серьезные, – Мы ждём ребенка. В общем, ждём... За столом было ещё тихо. И тут бабуля четко произнесла: – Афанасий родится! – Мам, да какой Афанасий! – с укором рыкнула на неё Зина. Все встрепенулись, обнимались и поздравляли ребят. Выпили за здоровье Златы и малыша. Долго обсуждали – что можно и нельзя беременным. А потом мужики пошли смотреть места для рыбалки, а женщины ходили по огороду и двору. Инесса приметили Муську и была счастлива. – Ой! Как же я кошек люблю! А потом сели на длинную скамью на поленцах – Муська на коленях новой знакомой. – Хорошо как у вас! Так надоели эти заасфальтированные, заложенные плиткой дворы, а у вас – травка, тропинки. Такое все настоящее. И ветки эти над забором свисающие... Есть что-то чеховское во всем этом. И дышится легко, – щурилась на заходящее солнце Инесса. – Да что у нас! Вот у вас в квартирах красиво, – Зинаида не понимала, что тут может нравиться. – У нас? У нас однотипно. И нет такой благодати. Думаю, вы тут так привыкли, что и не замечаете... – А где же бабушка? – хватилась Злата, – Почему бы ей с нами не посидеть, тепло ведь. И не успела Зина хватиться, как ее невестка метнулась в дом, и уже через минуту вывела мать. Бабушку тоже посадили на скамью. А Зинаида запереживала. Чего сейчас мать отчебучит? Мать, порой, любила сидя на этой скамье с матерком частушку затянуть. – Мама посидит, а мы пойдёмте по селу прогуляемся. Покажу вам, что да как... Инесса согласилась, а Злата задержалась чуток. – А Вы с детства тут живёте? – спросила Злата старушку. – С рождения, милочка, с рождения. Родители мои этот дом построили. До войны ешшо. – Ух ты! А расскажете потом, ладно? Интересно так... – Расскажу. Чего не рассказать-то? Злата побежала догонять мать и свекровь. Они встретили гусей. Гуси шли дружно, мерно покачиваясь, осторожно ступая красными своими лапками. Для городских – впечатление. – Вот помню таких гусей видела в детстве, лагере. Как многое остаётся неизменным, как вот эти гуси, идущие по земле, – философствовала Инесса. Ночевали сваты все же у них. Потому что Николай с Вениамином перебрали, засидевшись до темна. Инесса уснула быстро. А сын и Злата убежали к Димкиным друзьям. Зинаида полежала, пока не улеглись мужчины. Она устала очень, но потом долго убирала и мыла кухню, чтоб утром все встали к убранному столу. Проснулась неожиданно, от испуга. Стряхнула сон, казалось – только что уснула. Мать ночью пробиралась в туалет, задела кастрюли на столе. Потому что ведро, которое Зинаида ей ставила на ночь, на этот раз дочь не поставила – постеснялась гостей. Грохот разбудил всех. Она отвела мать в туалет, а там тихонько ворчала. – Ты дашь нам покой или нет? То одно, то другое у тебя... Сколько можно нервы мои трепать! – она тряхнула мать за руку. Вот никогда так не делала, а тут – видать от усталости. И опять – только забылась Зинаида сном, как зазвенел будильник – это мужчины собрались на рыбалку. Но встать смог только Дима. Он безуспешно потолкал отца и тестя, и опять завалился спать – рыбалка откладывалась. Зина больше не уснула. Она проснулась и пошла на кухню. Нужно было провести процедуры матери, а ещё растворить и напечь блинов. Она уже была раздражена, с матерью не разговаривала. После завтрака сваты уехали на снятую ими дачу. Дмитрий опять завалился спать, а Злата ходила за ней хвостиком. С интересом наблюдала – как доится корова, сама помогала варить корм свиньям и даже сама собралась их кормить. – Ой, интересно все тут у вас как! Здорово! Зинаида улыбалась. Как боялась она, что городская невестка нос начнет воротить. Но все было неплохо. Лицо у Златы нежное, розовое с припухлым ртом. Загореть бы ей чуток. Конечно, у Зины сейчас все было выбелено и вычищено, убрано лишнее. Наверняка, многое тут, невестке бы не понравилось, но пока все было хорошо. Зинаида не расслаблялась, все ещё с тревогой переживала присутствие невестки. Мало ли, где можно перед ней опростоволоситься... И вот вбежала Злата в дом – глаза по пятаку: – Мама, там бабушка плачет! Зинаида вышла. Около калитки стояла мать, плакала. – Мам, ты чего это? Старушка посмотрела на неё испуганно. – Что Вы, что Вы, бабушка, – Злата была очень озабочена, на лбу – складка. Она взяла ее нежно под руку, направилась домой. Зина шла следом. Вот оно – мать-то её и подведёт. Наговорит сейчас из-за слабоумия своего, что обижают её тут, и прослывет она перед невесткой злыдней. Полдня Злата провела возле бабушки. То она что-то рассказывала старушке, то мать – ей. Она утирала ей слёзы от воспоминаний, провожала в туалет, кормила. Приехали ближе к вечеру сваты. – Злат, отдохни. Чего ты возле бабки-то все? Сходили бы куда с Димой, – говорила Зина. – А мы вечером сходим. Сейчас он там с отцами в сарае. А бабушка так интересно рассказывает! – Пусть! – махала рукой Инесса, – Мои родители рано умерли, а Венины – далеко. Ей всегда не хватало бабушки, наверное. Вечером, когда родители уже уехали на дачу, Злата с Димой, вернувшись с прогулки, застали обмывание бабушки. Правда мыла её Зина в тазике в ванной, а не на кухне. С матерью она почти не разговаривала. – А почему не в ванне, почему в тазу? – интересовалась Злата. – Ох, Златочка! Забираться туда – проблема ей, а выбираться...ещё хуже. – Значит нужна душевая кабина! – твердо сказала невестка. – Хорошо бы, – развела руками Зинаида. Утром все, кроме Зинаиды, отправились на рыбалку. Зинаиде не до того. Хозяйство, кухня... – Так нечестно. Мы – отдыхать, а Вы опять – на хозяйстве, – вздыхала Злата. – Да я привычная. Да и бабушку не оставишь уже. Езжайте... Через пять дней, родители уехали в Питер, а Злата с Димой остались погостить ещё. Прощались трогательно, обнимались и плакали. Достались объятия и Муське. Инесса даже хотела ее забрать с собой, но общим обсуждением приняли решение, что в Питер поедет котенок с первого же ее помета. А Злата так быстро освоилась, что уж взяла на себя и птицу, и поросят. Доить вот только не умела. Димка гонял с отцом сдавать молоко, а они били масло, делали сметану и сыр. – Аай, – Злата вбежала в дом, держась за запястье, из которого сочилась кровь, – Ай-ай! – Что случилось, Злата? – Меня Фенька укусила, свинья такая! – Ох! Ох! – запричитала Зина, – Вот говорю тебе: сама я! Как же так-то? – Я думала, она добрая. Гладить начала по загривку, а она... – Так она ела в это время что ли? – Да! – Да разве можно? Она ж и тебя в этот момент съесть готова! Может в больницу? Благо – укус был неглубокий. Злата придумала, что Зина будет вести мастер-классы по деревенской выпечке пирожков и хлеба. И тут подключилась бабушка. Оказалось, что и она помнит свои старые рецепты – все опробовали. И злость Зинаиды на мать уходила, таяла от доброго отношения к ней невестки. – А Вы знали, что бабушка красилась хной в молодости? – Нет. Это она тебе сказала? – Ага! И ещё иглоукалывание губ делала, ботокс почти. – Что? Это как? – Также, как и сейчас. Только в спирт иголку опускали они и тыкали себе в губы, чтоб они краснее и пышнее были. – О Господи! – Зинаида и не знала таких подробностей о матери. – А сколько она рассказывает о годах военных, о голоде... о том, как братики её умирали... Мурашки..., – глаза Златы наполнялись слезами. – Да, натерпелась мать, – уже плакала и Зина. Денёчки эти, хоть и были хлопотны, но Зина запомнит их надолго. Городская ее невестка стала такой родной за эти дни. И главное – совсем не брезговала её матерью, относилась ко всему с пониманием, помогала. – Нет, ты посмотри! Опять прямо в калошах улеглась на кровать! Да что ты с ней делать будешь! Ведь только постелила свежее белье! – хлопала по бокам руками Зинаида. – Давайте я сменю. В стирку брошу. А бабушку чего ругать? Она разве была неряхой? – Ну, что ты! Ещё та чистюля! Меня знаешь как гоняла из-за этой чистоты! – Вот видите, значит это от того, что в мозгах что-то от возраста. И тут уж криком не поможешь. – Верно..., – вздыхала Зина. – А мы ведь и правда решили с Димой: ели сын будет, Афанасием назовем, как отца Вашего. Что-то много Зина в последние дни плачет. И слёзы эти не огорчают совсем... Утром, когда мать сидела за столом, Зина чистила картошку, Дима с отцом чинили сарай во дворе, а Злата собирала ягоды на варенье, она увидела в окно, как к дому подъехала специализированная машина с надписями. Выпрыгнули два паренька, переговорили с вышедшим навстречу им сыном и начали что-то заносить в дом. – Мам! Сейчас начнут устанавливать душевую кабинку вам. Не переживай, все продумано, обсуждено и оплачено. Злата улыбалась, бабуля поглядывала озадаченно. – Это из-за меня че-ли? – Это для тебя, мам. Зинаида продолжала чистить картошку, а запястьем утирала набегающие слёзы. Как же смогла она вырастить такого вот сына? Как же ошибалась она, боясь городской своей родни... Сзади подошла мать, положила руку ей на плечо. – Не плачь, дочка... – Ма, – она бросила нож и уткнулась в плечо матери, – Ты уж прости меня. – Да что ты, что ты... Зиночка! Работники закончили. Рядом с ванной засияла стеклом и пластиком голубая душевая кабина со специальным стульчиков для бабули. Димка демонстрировал теплый гнущийся душ и его меняющиеся функции. Николай улыбался во весь рот. – Ну, а второй сюрприз? Ты говорил два сюрприза! – спросил отец. – Ага! Второй сюрприз во дворе. Это уже от родителей Златы. Пошли, бабуль. Они вышли во двор. Обернутая в полиэтилен и картон, у крыльца стояла инвалидная коляска. Мужчины начали распаковывать, собирать. – Теперь вы можете гулять с бабушкой далеко, хоть по всему селу, – улыбалась Злата. Но пока бабушку покатали по двору. Она привыкала. Николай смотрел на сына, не его жену. На то, как катают они его старую тещу. Он курил на крыльце и тихое умиротворение обнимало его. Дым сигаретки долго не таял над ним. Пепел он стряхивал аккуратно в голубую пепельницу, но заскорузлые пальцы почему-то дрожали. Плакать было не по-мужски. А в последний день на рыбалку пошли все, вместе с приехавшей в гости семьёй Валентины. И бабушка тоже поехала на новом своем транспорте. День был хороший, небо без единого облачка. Молодежь и отец с интересом рыбачили. Муж Валентины в стороне разводил огонь на шашлыки. Мама дремала на откинутой спинке коляски, а Зинаида сидела на одеяле рядом с матерью. На воду против солнца смотреть было больно. Она сейчас никуда не спешила. Все дорогие сердцу люди были здесь. Здесь была и мама. И совсем не мешала, а наоборот привносила какой-то покой. Завтра уже уезжали сын с женой. Так жаль... Вот бы всегда так – рядом. Она чувствовала, что устала, но усталость эта была тихой. И Зина закрывала глаза. Наваливалась на неё шуршащая, стрекочущая, поплёскивающая мелкой волной тишина и заволакивала сознание полупрозрачной дрёмой. А сквозь эту дрёму видела и помнила она всё. Спать было нельзя. Надо же было запомнить этот фрагмент навалившегося счастья, эти минуты покойного отдохновения, гармонии с миром. Счастья, когда все рядом, когда жива мама, и когда река тихо течет куда-то в свое и их будущее. Автор: Рассеянный хореограф.