Самое интересное из сети

Катерина кивала, соглашалась. Возвращалась она сейчас домой от старой матери. И если честно, шла расстроенная, сердитая, смахивала слезу. Повстречавшаяся ей соседка, Анна Михайловна, много лет работала в школьной библиотеке, куда бегали ещё мальчишки Кати. А потом вдруг, уйдя на пенсию, стала певчей в местной церкви. Верующей она была всегда. Эта встреча чуток сняла пыл раздражения Катерины. С матерью она рассталась сегодня плохо. Чего уж. Хлопнула дверью и ушла без прощания. За калиткой глянула на дом. Понимала, конечно, что мать расстроилась, задавала себе вопрос – не вернутся ли? Но представила хмурое обиженное сморщенное, как грецкий орех, лицо матери, ее спину, склоненную над кастрюлькой, и не вернулась. Пускай подумает о своем поведении! Пускай! Прям, выбесила сегодня. Чего уж, греха таить. А началось все с обычной лампочки. Дом материнский был бревенчатым, старым, без удобств. В одно время забрала ее Катерина к себе. Жила она в двух кварталах от матери в частном доме с мужем. Городок их Бобров Воронежской области – небольшой. Но мать нажила у них недолго, запросилась домой. Всё переживала за дом, за кошку, которая уж прекрасно прижилась у соседей, за огород и прочие мелочи. Так просилась, что привезли они ее обратно. А теперь наступило время, когда бегать к матери приходилось каждый день. Видать, судьба – досматривать. Старший брат давно жил в Воронеже, мать – на Катерине. Она и покушать принесет повкуснее, и воды натаскает с колодца, а то и из магазина. Хоть мать и не любила эту магазинную воду. Она и дров в дом занесет, и печь затопит. Но по большому счету Александра Андреевна, а проще – баба Шура, мать Кати, была вполне самостоятельна. Сегодня принесла Катя тушёной куриной печеночки и любимые мягкие вафли матери. Знала – остальное у мамы есть. А ещё принесла лампочку для плафона на крыльце. Дня три – мать без света там. Катя про лампочку всё забывала, хоть дома они и лежали в запасе. Она сходила по воду, прошлась по кухне, протёрла плиту, собрала мусор. Мать ходила за ней хвостиком, бормотала историю про сватью, очень "интересную" – рассказывала, как та помирала. Историю эту Катерина могла и сама рассказать наизусть – слушала ее уж сотый раз. Она никак не могла понять – почему матери так приятно это вспоминать? Ничего приятного в этих воспоминаниях нет. Хороша ли смерть? Нет, конечно. Так зачем это прокручивать у себя в мозгах тысячу раз? – Я отвернулся, а слышу, она вздохнула и вродь как не дышит. Обернулась, тихо лежит. Я подошла, а уж всё ... Говорю: "Ну вот и отмучилась ты, Лизавета." – Ма-ам. Ну чего ты все о муках-то? Неуж больше вспомнить нечего? – А чего? Уж и вспоминать -то ничего не хочется. И дёрнуло Катерину лампочку матери показать. – Не такую купила, – сощурившись констатировала та, – Нужна такая, как была, длинная. Плафон на калитке был овальный, и кто-то прошлый раз вкрутил лампочку удлиненной формы. – Без разницы, мам. Эта тоже подойдёт. – Не-е. Не подойдёт. Ты чего думала, когда брала-то? Неуж не знаешь, кака там лампочка? Вон она, глянь-ко..., – мать пошаркала на крыльцо, хотела показать Катерине "правильную" лампочку. – Мам, да не покупала я. Были у нас, вот и взяла дома. Витя дал. – А чего в магазине -то нету что ли? – Так зачем, если есть? Сейчас эту вкручу. Подойдёт она. – Дом спалить хошь? Нагреется плафон-то... Сгорю я. – Не сгоришь. Точно такая же лампочка. Говоря это, Катерина взяла тяжёлый деревянный табурет, сняла с него вязаный коврик из тряпочек и направилась на крыльцо. Поставила табурет точно под плафоном. А когда вернулась с лампочкой, табурета уж там не было. Он стоял в стороне. – Не надо, не надо. Купи нормальную лампочку, длинную, – это мать уж табурет убрала. Катерина нервничала. – Нормальная эта, дай стул, – она чуть отодвинула нерасторопную маму, табурет переставила обратно. Держась за косяк, задрала ногу. – Сожжешь! Сожжешь дом. Не надо мне! Оставь! Оставь, говорю. Вот Костя приедет..., – мать бегала вокруг. – Костя может месяц не приедет. Мам, успокойся, а, – Катерина забиралась на табурет. Сделать это тоже было нелегко, побаливали колени, ей уж тоже шел седьмой десяток. – Слезай! Слезай говорю! Не надо мне! Не надо! Мать нервничала, махала руками и тянула ее за рукав. И вот тогда Катерина психанула. Во-первых, в электрике она разбиралась не хуже любого мужика, во-вторых, дело пустяковое, просто ерунда какая-то – лампочку поменять, а в-третьих ... Было ещё что-то – в третьих, но Катя ещё и сама не понимала, что это. Что-то сильно раздражало ее в матери. Что? Она просто наперёд знала, идя сюда, что под крышей этого, казалось бы, родного для нее дома нет для нее душевного тепла. Оно обитало тут раньше, а сейчас – куда-то испарилось. Престарелая мать своим поведением раздражала. Порой казалось, что делает она это специально, издеваясь и провоцируя. Катерина понимала прекрасно, что возраст матери таков, обижаться не стоит, но порой вдруг вскипала, не могла сдержаться. – Да пожалуйста! Живи в темноте! Жди Костика! Дело твое ... Она схватила табурет, резко подняла его перед носом матери так, что напугала, занесла в дом и бухнула его на пол. Быстро, резко и зло убрала со стола посуду, поправила половик, под которым мела. Злость, как волна, поднялась, а потом, вроде, и отпустила. Она глянула на мать. Та подошла к плите, открыла маленькую кастрюльку с печёнкой, которую принесла Катя, и ела печень прямо стоя, залезая рукой в кастрюлю. – Мам, подогреть же надо, и в тарелку. Давай ..., – она подошла к плите, но обиженная мать шагнула чуток всторону, закрыла кастрюлю от нее спиной и, наклонившись, начала есть быстрее, засовывая куски в рот. Как будто изголодавшаяся, и сейчас у неё еду отберут. Вот тогда Катерина и хлопнула дверью. Ушла, не сказав больше ни слова. Ушла взбешенная, расстроенная и со слезами на глазах. Да что ж это такое! – Здорово, Катерин. Как там мать-то? – Да ничё. Семенит по-малёху... Беседа с Анной Михайловной чуток сняла кипучую в груди злость. И весь следующий день, как только вспоминала о матери – опять закипала обида, перемешанная с жалостью. Что за чувство такое и откуда оно взялось? Работала Катя на птицефабрике технологом. День – на ногах. Но вот присели с Зоей, ветврачом, выпить чаю. Катерина пожаловалась на мать. – Ох, Катя. Радуйся, что вместе не живёшь. Я вот пожила. С сестрой делили. То у нее, то у меня она жила. Подхожу к квартире-то, ухо приложу – тишина. А только ключ вставлю, как и пошли стоны да охи. Вот прямо в голос воет и стонет, рассказывает – что и где у нее болит. В подробностях, в мелочах: как пожурчало, в туалет как сходила, где стрельнуло и куда отдалось. Говорю: – Мам, ну давай я расскажу, где у меня болит. Ну, нельзя ж весь день охать да ныть. Тяжело ж мне только это и слушать весь день. А она в обиду: вот и пожалеть-то мать, дескать, некому. Да жалею, жалею я! И врач был, и таблетки, и мази, и уколы, и обезболивающие ... И сестра о том же – не могу, говорит, больше стенания да жалобы ее слышать – самой от этих жалоб помереть хочется. – Так и моя, – рассказывала Катя, – Ходит бурчит: "Да чего ж это? Чего? Когда плечо-то пройдет? Почему ж таблетки-то не помогли твои, Кать? Может поддельные какие?" И хочется, прям, закричать: "Старость это! Старость, мама!". И как не понимают они, что не пройдет уж теперь совсем? Так, поддержит лекарство, снимет боль на время, но не пройдет. Не вернутся годы назад, не повернет река жизни вспять. – Так ить как понять-то, Кать? Им жить хочется. Хочется жить. Не принимает душа скорую кончину. Моей вот нет теперь, а я все себя виню, что с ней ругалась. И сестра тоже. Потерпи и ты уж. А Катерина, в принципе, всегда была спокойной, приветливой и уважительной. Об этом знали все. Отчего ж с матерью так? В тот магазин, который был по пути с работы, Катя зашла. Не было там удлиненных лампочек. Поэтому, забежав домой, лампочку не стала брать совсем. Взяла котлеток, вчера налепила, и бульон, специально для матери сваренный. После ссоры обе были мягче. Катя рассказывала о внуках. – Люба звонила. Димка первое место занял на городских соревнованиях по дзюдо. Довольная Люба-то, гордится. – Да ерунда это какая-то, – машет мать равнодушно. – Мам, да почему ерунда-то? Занимается мальчишка... – Незнамо чем. Драться – велико ли дело? С ума сошли, ещё и деньги плотют...Вот мы в клуб ходили, хор там у нас был. Гармонист – дядя Петя с нами занимался... И никто денег с нас не брал. Их у нас и не было. Бегали полуголодные. Тогда вот время настоящее было, а теперь и жить-то не умеют. Всё наперекосяк. И опять Катя начала спорить, защищать эту сегодняшнюю жизнь детей и внуков, доказывать матери, что сейчас жизнь другая, и нечего, мол, ту, советскую восхвалять. Сейчас люди лучше живут. Намного лучше. Говорила настойчиво, приводила примеры, хвалила жизнь сыновей, успехи внуков. Мать не соглашалась, а Катя все пыталась ее переубедить, и все больше раздражалась. Она так хотела доказать старой матери свою правоту! Так хотела! Но не смогла, не достучалась, не пробила стену и опять ужасно расстроилась. Шла и думала: зачем? Зачем она из кожи вон лезла, чтоб доказать что-то маме? Почему ей так важно это? Нет бы махнуть рукой на то, что не понимает уж она по старости. Так нет, опять только нервы испортила. А у соседского дома Коноваловых крики. Бабуля их Дуся выходит на скамейку. Опять ее обругали за что-то. Тяжело жить со стариками. Катерина, проходя мимо, остановилась, присела, поговорила чуток о погоде, о маме. Приятная бабушка Дуся, учителем работала всю жизнь. Жалко ее до боли в сердце. Чего ж они так? Чужую жалко ... Катя вспомнила, как сама говорила сейчас с матерью, вчерашнюю ссору. Ох, и она ведь не лучше. – Ну, чё там? Помирились ли? – спросил Витя, муж, помятуя рассказ вчерашний. – Ой, – Катя махнула рукой, – Да нормально. Обидно мне только. – Чё опять не так? – Обидно, что нет в ней ни капли радости за нас, за детей. На прошлой неделе говорю – квалификацию я повысила, отучилась. А она: "Да чё там – твоя учеба. Как курей щипать? Курам на смех и есть." А сегодня о Димке рассказала, так она вообще ругаться начала – не туда ребенка отдали. – Да и Бог с ней. Чего тебе с того? – И сама, Вить, не знаю. Прям, бешусь ... – Так не бесись. – Легко тебе говорить. А я, веришь, иду, настраиваюсь, думаю – не буду сегодня нервничать, а она как начинает, опять срываюсь. Бестолковая она совсем стала. Кстати, сходи вкрути ей лампочку. Ты для нее – авторитет. А я так – не пришей кобыле хвост. Чувство вины заставило Катерину залезть и в интернет. Там много пишут об отношениях матери и взрослых дочерей. Дочки обижаются: мать в детстве, мол, не додала, не занималась. Или наоборот – требовала так много, что отняла детство. Ничего подобного в детстве Катерины не было. Грех на маму обижаться. Они с Костиком росли в достатке, в строгости и материнской заботе. Конечно, и мать, и отец много работали, и их приучали к помощи, но все в пределах нормы. Мама пекла хлеб, пироги, держали они с отцом скотину, корову. Была она строга, но эту строгость Катя любила. Потому что без нее распускался хулиганистый Костик, да и отца, любившего пропустить рюмочку, порой, не мешало держать в узде. Иногда хотелось от мамы большего одобрения, гордости за успехи. Катя иногда обижалась, что мама не хвастается ее достижениями. Но со временем она поняла, что мать все равно гордится ею, только показывать это не привыкла. Дома был порядок, свои традиции и законы. Родители скопили деньжат и помогли им обоим, и ей, и Косте, в обустройстве, когда те обзавелись семьями. Нет, никакой обиды на мать в прошлом у Кати не было. А теперь? И опять по дороге от мамы шла Катерина расстроенная. Начала сегодня прибираться, а мать под ногами крутится. Нельзя ничего переложить, переставить. Волнуется, хватается за вещи, двигает назад. – Не-воз-мож-но! – возмущается Катерина, – Мам, сядь! Дай же ты прибраться -то! Но увы... Баба Шура решила помочь – сунулась ванну чистить, да сил не хватило, стало плохо, чуть не упала, опрокинула на себя таз с водой. Опять Катерине забота. И руки опустились, и уж не стала делать, то, что изначально намечала. Хотелось порадовать мать, а вышло – лишь растревожила. На обратном пути опять повстречала Анну Михайловну. Шла она из церкви. – Здравствуй, Катюш. Не случилось ли что с мамой? Хмурая ты больно ... – Да нет. Чего уж... Здоровья не прибавится у нее теперь. Вот только... Ой, Анна Михайловна, – слезы навернулись. Смотрела на нее Анна Михайловна столь участливо, что Катя лишь махнула рукой и вдруг разревелась. – Ох ты, голубушка. А ну-ка, зайдём зайдём ко мне. Чайку выпьем... Анна Михайловна обняла Катю за плечи, повела в дом. – Да ладно, Анна Михайловна, пойду я. Только время Ваше отнимать, – пыталась вернуться Катя. Что рассказывать -то? Обиды свои на старую мать? Никто ничем тут не поможет. – Пойдем. Поговорить всегда хорошо. В доме Анны Михайловны уютно. В окна бьёт ветка сирени, цветет герань. Повсюду книги, в углу – иконы с лампадкой. Сбивчиво и как-то несуразно рассказала Катя о своих тревогах. – Я стучу-стучу, да не достучусь. Стараюсь для нее, а она не ценит. Как будто я – пустое место. А мне ведь тоже... не девочка. Обида берет. Она все об одном и том же – о прошлом, о котором я уж сто раз слышала. Так надоело это слушать! К внукам бы поехать, там, прям, душой отдыхаю. Так ведь привязана, не бросишь. Да я и не жалуюсь, не подумайте, но срываюсь то и дело. А потом жалею, – закончила Катя, отхлебнула чай. Анна Михайловна задумалась, посмотрела в окно, вздохнула. Заговорила тихонько. – Все жить хотят. И молодые, и старые. Смерти все боятся. С внуками рядом ты, Катюш, жизнь целую впереди чуешь, радость и будущее, а рядом с мамой – уж конец близкий. Потому и хочется нам быть рядом с молодыми. Сами с ними молодеем, а со стариками – унываем. А им ведь, старикам, тоже жить хочется. Вот и вспоминают молодость. Кажется им, что, вроде как, вернулись туда и впереди ещё целая жизнь. Это радость у них такая, понимаешь? – Ох, тёть Ань, понимаю. Понимаю всё. А все равно расстраиваюсь. Почему так: чужих стариков жалко, а на своих – психи накрывают? – Чужие для тебя и есть – чужие. Ты на них никогда и не надеялась. Ведь мы с материнской любовью и заботой жизнь проживаем. Мать для нас – и кумир, и надежда, и совет у нее – самый верный, и похвала от нее – самая нужная и приятная. И вдруг... Обидно тебе, Кать, что нынче не так. Вдруг мать и жизнью твоей не интересуется, и совет мудрый уж не даст. И это странно тебе, и принимать не хочется. Хочешь ты вернуть ее прежнюю – достучаться. Убеждаешь ее. – Ох, убеждаю, тёть Ань. А она всё о своем. – Потому как понять тебе следует – невозможно это. Невозможно маму ту прежнюю вернуть. Не получится. И дом таким, как при маме молодой уж не будет, и пирогов она не напечет, не встретит всех, не накормит, не выслушает внимательно и совет не даст. – Так ведь понимаю, вроде. – Головой понимаешь, а сердце принять не хочет. Терпению тоже ведь учиться надо. – Надо. Ещё как надо. Где только найти его? Она ж, как дитя малое... – Так вот, как с дитём и надо. Ты ж на руку скорая. А с мамой теперь по-другому надо. Терпеливо, медленно, да по сто раз объяснить. Когда ты маленькая была, она тебя ложкой есть учила. Так думаешь, сразу вышло? Штанишки надевать, палочки писать в тетради... Вот и с мамой теперь так. – Как принять это, тёть Ань? – Не в маме сейчас дело. В тебе, Катюш. Найди в себе сила принять. Тяжко будет, к Батюшке нашему сходи. Хороший он у нас. А на маму не обижайся. Шла Катерина домой и всё думала о словах Анны Михайловны. Верно ведь. Мама сильная была. И вот из женщины, держащей в узде всю семью, мама превращалась в ребенка. А Катя, в проживании утраты материнской силы, хотела кричать: "Мама, вернись! Ты же не такая! Ты была – не такая!" Но нет уж той мамы. И вроде – вот она, но не та. А где же та? Вот и зовём, и раздражаемся, пытаемся вырвать из состояния старости. Потому что страшимся потери, потому что хотим вернуть прошлое. Так страшно понимать, что и наш час наступит... И оттого копится нервозность. Там, где внуки – радость, целая жизнь впереди, а здесь, где мама – лишь зацикленное по кругу прошлое, которое проживается и проживается в маминой памяти, чтоб возобновить, чтоб остановить, чтоб опять почувствовать себя молодой. – Мам, ну чего тебе не сидится, не лежится? Зачем в подпол полезла? Ну, прям, приспичило! А если б упала? – Так ить капуста там. Не нашла. – Мам. Иди сюда. Подойди-подойди к холодильнику, – Катя открыла дверцу, – Смотри-ка. Вот она, за кастрюлей. Вторая полочка. Видишь? – Так надо в подпол убрать. – Так она у меня дома хранится в подполе. А тебе приношу по чуть-чуть. Зачем же в подпол-то? – Всю жизнь там хранили. – Так и храним. У меня подвал хороший, большой. А тебе приношу. Не надо в подпол лезть. Ладно, мам? Мама раздраженно махала рукой. Поняла или не поняла? И опять накатывало раздражение. Но Катя открыла дверцу холодильника, и спокойно повторила – по новой: – Видишь, вторая полочка ... Не надо в подпол лезть... И еще, мам, Витя сейчас "правильную" лампочку привезет и вкрутит. Пусть горит "правильная". Сегодня уходила спокойная. Приняла маму, такой, какая есть ... Надолго ль хватит настроя? Дай Бог... И родной дом, в который порой идти не хотелось, стал милее. Да. Нет там уж того маминого тепла, нет теплых объятий, в которых и опора, и защита от всех напастей мира. Мама живёт в своем миниатюрном мире домашнего быта и далёкого прошлого. Но это ее мама, ставшая теперь, практически, ребенком. Мама, которая так хочет, но не может вернуть свое прошлое. И дочь просто будет рядом. – Давай, мам. Отдыхай. Приду завтра ... Автор: Рассеянный хореограф. Хорошего дня читатели ☀ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌷

Украденный ребёнок. – И чего ты хмурый такой? Рейс тяжёлый? – Да нет. Рейс обычный. Домашние тут дела… В общем… Рядом с Борисом сидел директор транспортной компании Дмитрий Петрович Шестаков. Это был высокий представительный мужчина в светлой рубашке, со, словно пеплом подернутыми, густыми волосами. Говорить о личном Борис не собирался. Не тот собеседник. Славился Шестаков жёстким характером, пренебрегал он всем личным, терпеть не мог, когда причиной переноса смен или рабочих проблем становились дела семейные. – А что за проблемы? – спросил директор. – Да так… Разберемся. – Да уж расскажи, дорога дальняя. – Да теща шуткует …, – Борис не хотел жаловаться. Как-то уж слишком анекдотично получалось – теща гонит их из квартиры, – В общем, мы всю жизнь живём в ее квартире. На свадьбе нам ключи вручила – сказала: квартира ваша. Но не переоформляли ничего. Зачем? Галка, жена моя – единственная ее дочь. А тут теща, как взбрендила. Ищите, мол, себе, где жить будете. Я сюда переезжаю, а мою квартиру сдавать буду, чтоб на смерть копить. А сейчас сказала, что после Дня рождения Ксюшки, внучки, сразу и переезжает. А день рождения уж завтра. – Ха… Так может помочь ей с этими накоплениями? – Так мы и так не обижали. Это уж из вредности, видно… Хочется ей больше внимания. Шестаков вздохнул, улыбка пропала с его лица. – Да-а, – протянул, – Думаю, Борис Валентиныч, решится эта проблема. Попугает, да и всё… Это не такая уж беда, – он посмотрел за окно кабины, задумался. Борис искренне удивился, что директор помнит его имя отчество. Что-то не то происходило с начальством. Мужики тоже заметили – стал Петрович в последнее время мягче, задумчивей. Был начальник давно разведен. Но, говорят, бабёнки были у него всегда, и даже родился от какой-то ребенок. В общем, приписывали ему романы, один хлеще другого. Двоим детям от первого брака он тоже помогал. Все это знали – старший сын смежной компанией руководил. А вот как там сейчас с личной жизнью у директора, никто не интересовался. Бабы из диспетчерской попытались однажды спросить, так такой нагоняй получили – до сих пор помнят. Сейчас Борис возвращался порожняком из Таганрога, и в Воронеже подсел к нему директор, он возвращался из деловой поездки. Вместе они должны были вернуться в Тулу. Это Бориса никак не обрадовало. То ли дело одному – сам себе хозяин, а то ли под присмотром начальства. Термос и бутерброды стояли у него в загашнике. А Дмитрий Петрович сел к нему в КамАЗ с портфелем в руках, и это значило, что придется останавливаться в кафе, ждать, когда начальство изволит искушать. Движение по раннему времени было ещё не слишком оживлённым, и Борис гнал, мечтая скорей оказаться дома. Тещин квартирный каприз выводил из себя, жена звонила, плакала, и в короткие дни передышки между рейсами, нужно было решить эту проблему. За окном летел горячий воздух, плавившийся и дрожащий у горизонта. Он висел над золотистыми копнами соломы в полях, над яркой зеленью лесных трав, над отдаленными реками меж холмов. Мелькали леса и перелески, деревни и города. Борису поначалу казалось, что директор дремлет. Они перекинулись всего парой фраз в начале пути. Но потом Борис понял – нет, пассажир не дремлет. Просто полулежит с закрытыми глазами, откинувшись назад, думает о чем-то своем. Лишь на заправке Дмитрий Петрович тоже вышел размяться. Борис ждал: может директор пойдет в кафе? Или хоть купит продуктов… но тот опять забрался в кабину, легонько щёлкнул ремнем безопасности. – Дмитрий Петрович, чай будете? У меня тут бутерброды есть… – Ты перекусывай, не стесняйся, а я… Ну, разве вот чаю плесни. Не хочу что-то есть … Борис достал сумку, разложил на среднем сиденье снедь, налил директору чая. Тот чай взял, но от еды отказался. Он все смотрел за окно и, казалось, о чем-то переживал. – У вас ничего не случилось? В командировке этой… Чего-то Вы расстроены, – осмелился спросить Борис. – Ааа, не-ет. Все в порядке. Наоборот, расширяемся. Вот сейчас договор заключили, теперь в Росреестр… Борис кивнул, откусил бутерброд. Когда выезжал он ещё потемну, в это время, в девять, всегда нападал на него голод. – Вы б перекусил всё же. Свежее всё, я в Таганроге брал. – Нет, Борис Валентиныч, пока не хочу, спасибо. – Да можно просто – Борис. А я вот завтракаю в это время в дороге плотно и потом часов до четырех могу не есть. Дмитрий вдруг повернулся к нему резко, как будто только что на что-то решился. – Борис, просьба будет. Завернем в одно место… Это не совсем по пути, съедем с маршрута, но мне очень нужно. – Как скажете, – Борис виду не подал, но расстроился. Он устал, домой хотелось попасть быстрее, но рассудительно добавил, – ГЛОНАСС покажет, в диспетчерскую надо сообщить новый маршрут. – Отключим. Я сейчас позвоню туда. И пока озадаченный водитель глотал бутерброды, Дмитрий звонил в диспетчерскую. – А куда едем-то? – В деревню одну. Это в Липецкой области. Стахановка называется. Давай навигатор глянем… Борис был недоволен. Не зря так не хотелось ехать с начальством. Теперь ещё по узким грунтовкам колесить на тяжёлой машине. Но … с начальством не поспоришь. Он долго поправлял зеркало заднего вида, делал вид, что настраивает кресло. Только этим и выразил недовольство. Жена его домой, видать, сегодня не дождется, расстроится… Решение проблем и сложный разговор с тещей откладывались. Лишь бы на Ксюшкин День рождения не опоздать. Ждёт девчонка. С трассы ушли. Сначала дорога была вполне сносная, но когда свернули по навигатору в густой лес, все изменилось. Бетонка сменилась грунтовкой – колеи, колдобины, ямы. Камаз полз. Борис молчал. Дмитрий, конечно, понимал недовольство, обещал оплатить дополнительный рейс, Борис отмахнулся. – А надолго мы? – Да нет. Мне глянуть только надо, – ответил Дмитрий и больше ничего не пояснял. На что или кого ему надо глянуть в этой далёкой деревне, Борис не знал. Вроде, родом он из Тулы, и бизнес этот от отца. Отец Дмитрия, говорили, был начальником автобазы. А сын уж подхватил дело, когда всё передавалось в руки частные, выкупил пару машин, и дело пошло. Может бабка какая? В общем, Борис крутил руль, потому что так велел начальник. Навигатор барахлил, не ловила связь. Борис, как ни старался, не смог дозвониться жене. Наконец, въехали они в небольшую деревушку, похоже, с единственным магазином, закрытым на навесной замок. Возле этого белёного здания сидел мужичок на бревне, курил, озадаченно смотрел на КамАЗ. Видно не часто сюда заезжали такие машины. – Останови, – Дмитрий выскочил из кабины, подошёл к мужику, уточнял адрес. Тот показывал ему вдоль единственной деревенской улицы. Они проехали несколько домов. Деревня явно умирала. Среди нескольких вполне ухоженных домов, торчали развалюхи. Навстречу им, провожая взглядом, прошла старушка, в огороде одного из домов семейная пара – они тоже разогнулись, проводили глазами КамАЗ. Кое-где во дворах стояли автомобили, возможно хозяева держали дома, как дачи. – Кажись, здесь. Они подъехали к неказистому низкому каменному дому, почерневшему, давно небеленому, огороженному невидимым проволочным забором. Борис пригляделся – во дворе никого не увидел. Казалось, что люди тут и не живут. Крыльцо разломано, дров во дворе не видать. Хотя жёлтый куст золотых шаров, поклонившись им, висел на сетке забора. – А кого Вы ищите? – озадаченно глядя на двор, спросил Борис, ещё держась за руль. – Тут жена моя вторая жила и сын, – ответил Дмитрий, спускаясь. – Ого! – Борис больше ничего не спросил, спустился тоже, но остался возле машины, начал ее осматривать. На улицу вышли две соседки – старушка с палкой и женщина помоложе, обе поглядывали в их сторону. Тем временем Дмитрий настороженно зашёл в калитку, постучал в дом. Борис наблюдал – дверь ему открыли. Не было его всего минут пять, но вот Дмитрий быстро вышел и направился к сараю, за ним семенила какая-то растрепанная тетка в годах, что-то говорила, окликивала его. Тетка была худа, угловата. На ней цветастая кофта и брюки. По всему ее неопрятному виду можно было понять – пьющая. У косяка двери показался пошатывающийся мужик с голым торсом, но он, немного постояв, зашёл обратно в дом. Из сарая Дмитрий и тетка не выходили долго. Борис уж насторожился. Вмешиваться было неловко, можно и получить от начальства, но всё же… По двору, вероятно, собаки растащили мусор, остатки еды. В углу, покрытые слоем листвы и пыли мешки с бутылками из-под водки. Осторожно ступая по запущенному двору Борис все же подошёл ближе к сараю. Подошёл и услышал резкий голос Дмитрия. – Мне все равно. Я зачем денег вам присылал? Я же звонил в школу. И что теперь вижу? – Так а я тут при чем? Подралась, вот и … А как их не наказывать-то? Они нынче… – Ну, хватит! Разберемся потом. Ищите документы, я сказал. Иначе сам щас весь ваш дом переверну … Или Камазом перееду к чертовой матери! Борис быстренько ретировался. Ох, и зол был сейчас директор! История явно семейная, явно неприятная, а в голосе Дмитрия – металл. Но не успел он подойти к машине, как из сарая с визгливым криком «Караул!», выбежала хозяйка. Борис был настолько удивлен и поражен, что даже шарахнулся в сторону, а она помчалась по улице мимо него, крича: – Помогите, люди добрые! Караул! Ребенка у меня крадут! Забирают ребенка! Караул! Милиция! Из дворов начали выходить люди, растерянно глядя то на старуху, то на Бориса, стоящего у машины. А Борис увидел, как в дом из сарая метнулся Дмитрий, услышал там звуки падающей мебели, звон посуды. Господи, да что происходит-то? Идти в дом, помогать? Или… Борис шагнул туда, шагнул обратно, но так и остался у машины. К ним по улице уже быстро шел, прихрамывая, какой-то мужик. Хозяйка дома ему пальцем указывала на Бориса, бежала рядом. Да и женщины направлялись сюда. И тут Дмитрий выскочил на крыльцо, глянул мельком на улицу, шмыгнул в сарай и оттуда уж появился с чумазой девчушкой лет восьми. Девочка была в трусиках и короткой футболке. Он тянул ее за руку, почти бежал, на ходу крича Борису: – Заводи, заводи машину! Но навстречу им выскочил тот самый мужик с голым торсом, пьяно раскинул руки, не выпуская со двора. – Уйди, уйди, я сказал! Мужик пьяно прыгал перед ним, изрыгая странные звуки: – Аййй, айййй… Не пушшу! Мя-анька! Дмитрий был с ребенком, никак не мог обойти верткого пьяницу. Борис подскочил в два прыжка сзади, схватил того за руку и легонько толкнул. Его густо обдало самогонным духом. Мужик слабо держался на ногах, он упал под куст с золотыми шарами, и они ещё ниже наклонились над землёй. – Убива-ают, – верещала тетка. Борис, ошеломлённый всем этим, заскочил в кабину, повернул ключ зажигания. Дмитрий быстро подсадил девочку в кабину, и не запрыгнув ещё сам, затараторил: – Трогай! Трогай! Давай-давай! Гони, Боря! Рядом с машиной уже был хромоногий мужичок с хозяйкой дома, подтянулись и женщины. Хромоногий махал рукой, останавливал. Женщины просто поглядывали, переговаривались в волнении. Но под колеса не лез никто, и Борис тронулся вперёд. Вырвавшись за крайний дом КамАЗ перекатил какую-то насыпь, с грохотом проехал по железному короткому мосту. Дмитрий оглядывался на деревенских, и, когда они выехали из деревушки, казалось, вздохнул спокойно. Борис молчал. Неожиданно для себя, он вдруг стал соучастником кражи ребенка. Или не кражи? Дмитрий же говорил, что тут у него жили жена и сын… А в машине – девочка… Нелепость какая-то… Щека девочки расцарапана в кровь. Борис просто вел машину по колдобинам, обдумывал, как вернуться на трассу. А ещё он думал, что сейчас их остановят на первом же пункте ГИБДД. Деревенские уж, поди, звонят в полицию. Хоть связи там и нет, но думается, что они знают пути дозвона. Дмитрий приобнял девчушку. Казалось, она была перепугана еще больше Бориса. – Кирюш, ты чего это? Испугалась? Не бойся. Теперь со мной будешь. Ну-ну… Хватит уж тебе тут мучиться. – Там чай ещё есть, – кивнул Борис, достал одной рукой свою сумку. – А, спасибо… Дмитрий полез в сумку, и Борис вдруг увидел, что руки его дрожат, он никак не мог справиться с ремешком. Борис помог прямо на ходу. Дмитрий налил девочке чаю, она вышла из оцепенения, схватила двумя руками чашку, выпила залпом. – Борь, а можно…? – Дмитрий смотрел на хлеб и колбасу. Грязными пальчиками девочка уже вцепилась в булку. Борис только кивнул, достал салфетки. – Дай, я руки вытру, – начал было Дмитрий, но так и не вытер нормально – девчушка тянула всё в рот. Она была очень голодна. Дмитрий и Борис молчали, поглядывая, как жадно, глядя в одну точку, она ест. Потом она допила чай, ей откинули сиденье. Борис показал на теплый плед, и вскоре девчушка, укаченная колдобинами дороги, уже спала. Немного поплутав, они все же выехали на трассу. Вокруг трассы стелились поля, желтели стерней. Солома аккуратно была уложена в стога, вдали тарахтели два трактора. Борис ничего не спрашивал, Дмитрий начал говорить сам. – Оксану ты не помнишь. Ты уж после к нам пришел. Красивая была, глаза такие, знаешь, раскосые, бесовские какие-то… А я тогда с женой как раз разводился. Ну, и влюбился. Дочка, вот Кира, – у нее уже была. Начали жить вместе. А сына она мне когда родила, Ваську, так и зарегистрировались. А мне оба были, как родные: и Кира, и Васька. Мне ж уж за сорок было. Своих как-то пропустил, бизнес тогда на первом месте… выросли. А эти, прям, в радость… А потом… , – Дмитрий вздохнул, – Говорю же, бесовская она… В общем, как уверенней себя почувствовала, изменилась: капризы, деньги, спиртное, а потом и вовсе загуляла… Я и выгнал. Сына пытался отсудить, адвоката нанял. Да куда там. У нее артистизму выше крыши, понимает же, что деньги теряет, злая на меня. В общем, не оставили мне Ваську. Но встречи оговорили, прописали. Осенью суд этот был. Я так сынишку больше и не видел. Зимой Васьки не стало. – Это как? – крутанул головой Борис так, что и машина дернулась. Дмитрий помолчал чуток, сглотнул ком. – На суде она говорила, что управлялась во дворе, Васька рядом крутился, ему и трёх не было. И пропал. Нет во дворе. Искали всей деревней, службы там … А он недалеко и был-то. Нашли на следующий день в ельнике. Лежал на снегу, и не заметили окоченевшего его от холода в светлой куртке. Видно, заплутал, ушел без догляда в ночную мглу. Припорошило снегом, погрузило в сон… – Ох, Господи, – Борис выдохнул. Никто об этом никогда ему не рассказывал. Такая страшная трагедия! – Плохо одет он был. Штанишки тонкие, кеды. Ни колготок, ни кофточки. Зимой…Осудили ее ненадолго. Выкрутилась, гадина. Хоть и не говорят о покойниках плохо. – О покойниках? Так она умерла? – Умерла. Она после колонии ещё в психушке погостила. Там сошлась с каким-то. Потом опять заливала горе водкой на пару с мамашей. Потом этот из психушки к ним приехал. Вроде, жили ничего какое-то время. Я думал наладилось все. О Кире переживал. А потом новость – зарезал ее сожитель. – Вот ведь… Все напасти. – А ты знаешь, я не удивился тогда. Она жила – как будто напрашивалась. Вот и напросилась. – А отец у девочки …? – Нет. Какой там отец, – Дмитрий махнул рукой, – А бабка пьет. Вот чуяло мое сердце, что обманывает. Я ж ей денег на Кирку слал. И, знаешь, немало по местным меркам. Жалко мне ее, привязался, – он нежно посмотрел на девочку, поправил ей волосы за ухо, – А тут учительница ее позвонила, говорит, навещала в каникулы, от пьянки бабка вообще свихнулась, Кира голодная, запущенная. Она опеку вызывать собиралась, а я говорю – погоди, приеду… В детдоме тоже не сладко. Но я думал, что пригрожу, поговорю, наладится. А тут… Кирка привязанная веревками в сарае сидит, в крови… Сволочи! – он сжал кулаки, потом резко расслабил, – Моей будет теперь. Дмитрий замолчал, сцепив зубы смотрел за окно. А Борис представил, что нашел бы вот так свою дочку, Ксюшку. Ох, да он бы точно дом Камазом переехал. – Вы правильно сделали. Нельзя ее там оставлять. Но … Думаю, нас уже ищут. На дороге перехватят и придется отдать девочку. – В корень смотришь, Борис. Сейчас вот тут у заправки мы в такси пересядем, – он ткнул пальцем в навигатор, – А ты возвращайся на маршрут. – Такси до Тулы! Ого-го, затратно выйдет. – Ничего, я не бедствую, иногда затраты оправданы. – А дальше? Что дальше? Ну, приедете в Тулу. Вас же там дома найдут. Это ж уголовщина… – Будем решать проблемы по мере их поступления. Да и не повезу я ее домой. – А куда? – Есть место … Мне не дадут ее в опеку, потому что я не женат, я ей никто. И кто поймет, что за четыре прожитые с ребенком года, он становится родным? Мне женится надо. На заправке они зашли в кафе по очереди. Сначала Дмитрий, потом Борис. Они озирались, чувствовали себя преступниками. А ещё нужно было сводить Киру в туалет. Сделать это было нелегко, Кира выглядела странно. Щека и колени расцарапаны, футболка в пятнах, трусы и носки, взгляд напуганный. Ни обуви, ни юбочки. – Постойте-ка, – Борис достал пачку визиток, стащил с них резинку, – Я умею заплетать колосок, а ну-ка … Он достал из бардачка узкую мужскую расчёску. Волосы у девочки были густые, вьющиеся, но давно немытые. Совершенства не получилось, но ребенок стал выглядеть лучше. Но в туалет все же на заправке идти не решились, отъехали до ближайших кустов. Так было менее рискованно. – Ей бы одёжку и тапки какие, Дмитрий. А то любой таксист увидит неладное. В трусах-то…, – смотрел на залезающую в кусты девочку Борис. – Подождете? Я сгоняю…, – Дмитрий уже искал в телефоне ближайший магазин детской одежды. – Обождем, конечно. Размер-то знаете? – Размер? И Борис понял, что в делах детских он более продвинут. Киру замерили, как смогли. Она стеснялась. Уж не маленькая, понимала, что в трусах по улице не ходят, что носки грязные и дырявые. – Кир, да ты нас не стесняйся, мы ж папашки. У меня дочка чуть тебя старше. Вот тебе лет сколько? – поинтересовался Борис, стараясь придать голосу веселость. – Девять, – ответила та совсем по-взрослому. – Ну, вот. А Ксюхе моей одиннадцать завтра. Кира молчала, ни слова о Дне рождения, о котором так любят говорить дети, ни слова ни о чем другом. Борис вспоминал, какой болтушкой была Ксюха в этом возрасте. Вообще он любил детей. И видел разных. И напуганных тоже видел, но это был детский страх, наивный и поверхностный. А у этой девочки был такой взрослый взгляд, можно сказать – тяжёлый взгляд мученицы. Дмитрий вернулся пешком на остановку, оттуда вызвал такси, направился в магазин. Борис и Кира остались одни на той дороге в перелеске, куда свернули для ожидания. В планах было – Киру переодеть и вызвать такси, Камаз был слишком заметным. Борис слегка раздвинул кресло, прилёг, спина – проблема водителей. Кира, по-прежнему, сидела, отвернувшись к открытому окну, смотрела в лесную чащу. Вот ведь… Если б сказали ему ещё пару часов назад, что будет прятаться в лесу с украденным ребенком, он бы рассмеялся. И сейчас никто его не поймет. Вот расскажи он сейчас ситуацию жене… Но уверенность, что сделали они все правильно, почему-то была. Одного ребенка в этой семье уже безалаберно потеряли. – Кир, давай угадаю. Ты в третий класс пойдешь, да? Она обернулась на него, посмотрела серьезно. – Мне – без разницы. А вы меня к бабке не вернёте? Борис привстал от такого неожиданного вопроса-ответа. – Так ведь … Ведь Дмитрий Петрович хочет, чтоб ты с ним жила. Но ведь может и не получится. А ты что, хочешь обратно? И тут случилось то, чего Борис никак не ожидал. Кира распахнула дверь, лихо выпрыгнула из машины и помчалась в лесную чащу. – Кир, Кира! – пока Борис спустился со своей стороны, пока огляделся, девочки и след простыл. Частые кусты уже скрыли ее. – Кира, вернись! Кира! Он тоже забежал в лес, метался там, кричал. Это был всего лишь перелесок. Борис выбежал на скошенный луг за деревьями, вертел головой, выискивая девочку. И тут глянул назад, на перелесок, и увидел ее. Вернее, услышал. Она сидела на корточках под стволом наклоненного дерева и плакала навзрыд. Она уже не скрывалась. Борис выдохнул, и медленно пошел к ней. Да, в носках по скошенному жёсткому лугу не больно побегаешь. Всего скорей девочка наткнулась на колючки. Тащить ее в машину не хотелось, хоть Камаз и остался опасно открыт. Борис присел с ней рядом прямо на землю. – Вы не отдавайте меня, не отдавайте бабке, – она растирала по лицу слезы, а слезы, видимо, разъели ранки, или Кира поранилась в лесу, но по лицу размазывалась и кровь, – Я не буду там жить. Я сбежала, а они… Меня дядя Веня грозил топором разрубить, он взял топор и ходил с ним за мной. Борис не выдержал, обхватил плачущую девчушку, прижал к себе. – Ты что, Кирюш, что ты! Он просто пугал, пугал по пьяни. Он бы никогда… ты слышишь, никогда. И мы тебя туда не вернём. Вот пусть хоть расстреляют…, – Борис говорил первое, что приходило в голову. – А в детдом? В детдом сдадите? – она подняла на него шоколадно-теплые заплаканные глаза – на ресницах висели капельки детской боли. – Дмитрий Петрович будет стараться, чтоб ты с ним жила. Да… Он даже жениться готов, лишь бы тебя забрать, а ты тут нюни распустила, побег устроила… напугала меня до смерти. Как ты ноги-то не попротыкала босиком, а ну покажи, целы ноги? Они потихоньку вернулись к машине. Борис лил Кире на руки, она умывалась плохонько, и он начал умывать ее сам своей ладонью. Наверняка, ранки было больно, но девочка не пикнула. Открыли аптечку, прижгли все перекисью. Ох, как бы ныла Ксюха! Кира лишь закрывала глаза и хмурила от боли брови. Они ещё подождали, съели по пирожку. И Борис набрал номер Дмитрия – что-то слишком долго тот не возвращался. Дмитрий трубку не взял. Прошел ещё час. Потом еще…. Дмитрий не звонил и не брал трубку… Борис совсем растерялся. Что могло случиться? И что теперь делать ему? Этот обратный путь должен был быть спокойным и скорым, но … Что-то стронулось в простеньком рабочем механизме, да и в жизни что-то стронулось. У него в машине полуодетая девочка без документов, травмированная, совсем ему чужая, но всем своим детским сердцем нуждающаяся в защите.

Пожилая дама наблюдала за супружеской парой в купе поезда. Жена постелила постель сначала мужу на второй полке, затем себе на нижней. Мужчине нужно переодеться, и дама вышла в коридор. Облачившись в спортивные штаны и в черную футболку, он забрался на полку и лег. Через несколько минут попросил попить. Жена налила в кружку и подала. Муж лежал на спине, и стало ему скучно: «Книгу дай, она в чемодане». Супруга подняла крышку нижнего сиденья и с усилием достала большой коричневый чемодан, долго рылась, нашла книгу. Вернула чемодан на место, села. Муж читал примерно полчаса и сказал, что не роман, а дрянь, и потребовал кроссворд. Жена молча подчинилась. Поезд идет, дама наблюдает за супругами. Видимо, умственные усилия были для мужчины в тягость. Убрал кроссворд, лежал и зевал: «Может, чай пить будем»? Жена принесла чай, вынула из пакета аккуратно порезанный пирог. Дама уступила место, муж и жена поели, мужчина вернулся на полку. В купе тишина, каждый думал о своем. Муж лежал на спине, повернулся на бок и капризно сказал: «Отвык от поезда, спать хочу, заснуть не могу». И потребовал беруши. Жена долго искала в большой сумке, похожей на мешок. Муж съязвил: «Бермудский треугольник, а не сумка». Жена нашла, протянула. Дама улыбнулась. Через час спустился и сказал, что пора есть. Жена принесла чай, достала хлеб, вареную картошку, огурцы и копченую колбасу. Дама подвинулась, супруги приступили к трапезе. Муж отхлебнул из кружки, поморщился: «Окорок взяла? Видеть колбасу не могу». Жена порылась в пакете, положила на стол. Мужчина наелся, захотелось пообщаться. Взглянул на даму: «Вы почему не едите»? Она ответила, что пока не голодна. Жена помыла посуду, убрала остатки еды, протерла столик. Муж сказал, что скоро станция: «Где моя куртка? Выйти хочу». Жена сняла куртку с крючка и молча подала. Он надел, сел в ожидании станции, спросил у дамы: «Вам далеко ехать»? Дама скромно улыбнулась: «Скажите, пожалуйста, сколько платите прислуге? Хочу, когда вернусь, нанять женщину для домашнего хозяйства. Годы у меня, трудно справляться. Сколько платите»? Он смутился так, что покраснел: «Это не прислуга, это жена». И вышел в коридор, хотя до станции еще минут пять. Две женщины посмотрели друг на друга и улыбнулись. Мужчина погулял, вернулся, лег на полку и молчал. Отвернулся к стене. Автор: Георгий Жаркой. Спасибо, что дочитали. Очень жду ваши мысли в комментариях.

Казалось, в этом тихом загородном поселке время остановилось. Красивые домики стройными рядами, дороги без асфальта, собаки и дети несутся наперегонки к озеру в камышах. — Мне уже нравится! – восхитилась Настя, щурясь на солнце и глазея по сторонам. — Неплохо тут, — согласился Лёшка. – Надо поспрашивать у местных, есть ли рыба в озере. — В крайнем случае сам зарыбишь! – поддержала жена. – Так где тот дом из объявления? — Уже рядом. В конце этой улицы, — сказал Алексей и потянул супругу за руку. Они свернули с главной дороги, прошли мимо залитых летним солнцем дворов и остановились у старого бревенчатого дома. Он выглядел точно как на фотографиях. Окна с занавесками, большое крыльцо, палисадник. Во дворе на толстой ветке дерева висели качели. — Лёша, это оно. Это тот самый дом. Я о таком всегда и мечтала! Скажи, что тебе тоже нравится, — восторгалась Настя. — Двор весь зарос сорняками, — заметил муж. – За садом никто давно не следил, много веток сухих. — Купим сенокосилку, секатор. За неделю приведем в порядок! Алексей почесал затылок. — Дом крепкий, сруб хороший… — Ну тогда давай переспим с этой мыслью и будем звонить хозяевам. Пара уже собиралась уходить, когда из-за соседского забора выглянула старушка. — Вы кто такие? К кому пришли? Здесь уже давно никто не живет! — Дом хотим купить, — ответил Алексей. – Вот, присматриваем. Бабушка оглянулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто, нахмурила лоб, кивнула своим мыслям и заговорила громким шепотом: — Дом этот нехороший. Шли бы вы смотреть жилье в другом месте. — Нам просто кажется, что в нем очень уютно. Мы любим старинные вещи и историю, — объяснил Лёша. — Вам бы лучше подумать еще раз. Я живу здесь уже много лет, и знаю, что говорю. — Здесь кто-то скончался? – предположила Настя. — Хозяйка дома. Супруги переглянулись. — И отчего она… отчего ее не стало? – уточнила Настя. — Старая была уже, дряхлая. — Старые дома всегда с историей. Так что же в доме плохого? — спросил Алексей. — Что-что? Место тут нехорошее, говорю. — Я-а-а-сно, — многозначительно протянул мужчина и потянул жену прочь от странной соседки. Дорога пылила. Жаркое солнце высушило глинистую почву. Над головами носились стрекозы, в траве стрекотали кузнечики. Когда они отошли достаточно далеко, и бабка уже не могла их услышать, Алексей вдруг рассмеялся, чем чрезвычайно озадачил свою жену. — Ты чего, Лёш? Лёша! — А ты не поняла зачем она нас пугает? — Нет. Зачем? — Так ведь это и ежу понятно! Сама хочет дом выкупить. Наверняка предложила владельцам низкую цену. Вот и гоняет конкурентов. Хозяева подумают, что покупателей нет, и продадут ей за копейки. — Тогда, наверное, не станем ждать до утра. Сегодня и позвоним. Пусть готовят сделку, — обрадовалась жена. *** Переезд для семьи был событием радостным. Друзья и родственники побросали все свои дела, собрались, чтобы помочь перетащить коробки и мебель. У дружной команды и дело спорилось. Совсем скоро гора вещей перекочевала из грузовичка во двор. — Всё? Последняя коробка? – спросил водитель автомобиля с надписью «Перевезём даже бегемота». — Да, спасибо вам большое, — сказал Лёша. Они пожали друг другу руки, и новоиспеченный хозяин загородной недвижимости вернулся к дому. – Ну что, теперь заносим всё быстренько внутрь, мужики, и идем жарить шашлыки, пока девчонки тут наводят уют. Двоюродного брата жены и просить было не надо — Виталий всегда был парнем компанейским. — Так, давайте, мужики, перетащим диван. Остальное всё покажется плевым делом. Он ухватился да один край. Школьные друзья Мишка и Колька — с другого края. — Ты повыше подними, тогда на наш край больше тяжести придется, — подсказал Михаил, хоть и пыхтел как паровоз: работа у него была не пыльная, таскать диваны доводилось нечасто. Дамы тоже без дела не сидели. Похватали коробки и в дом. — Ой, тут так пусто и прибрано! И когда ты успела, Настя? – восхитилась Леночка. С Анастасией они были коллегами, там на работе и подружились. — Я бы и не успела. Когда мне? Клининг нанимали. За удаленность пришлось хорошо денег сверху накинуть. — До чего дошел прогресс! Раньше всё приходилось самим делать. Бедные наши мамы и бабушки! — Ну-ну, — вклинилась Ирина, подружка ещё с институтских времен. – Прогресс – это когда моют роботы, а здесь тоже кто-то своими ручками всё драил. — Им за это деньги платят. Если б мне платили за уборку дома, я б, может, даже с удовольствием это делала. В соседней комнате что-то громыхнуло – это мужчины поставили диван на пол. — Настя, куда эту коробку с постельным? — В угол поставь, шкаф ещё не привезли. Кстати, вы останетесь на ночь? Подруги переглянулись. — У меня вообще-то ещё планы были на завтра, — нашлась Леночка. – Хочу в офис съездить, кое-что по работе доделать, чтобы в понедельник перед начальством не сидеть с бледным видом. — Да здесь и спать пока не на чем, — заметила Ира. — Я вам на диване постелю, а мы на полу ляжем! — Настя, там же ещё твой брат и друзья Лёшкины. Всех не разместить. Давай уж обустроишься нормально, тогда приедем и заночуем. Договорились? — Как скажешь, Ириш. Я же никого не заставляю. Время в хлопотах пролетело быстро. И когда большая часть коробок была разобрана, а вещи разложены по местам, мужчины позвали девчонок во двор. Шашлыки уже пахли на всю округу. Мужики сгрудились вокруг мангала. Да и любопытные соседи подтянулись. Встали за калиткой, будто делегация на встрече. — Это вы теперь, значит, живете тут? – спросил коренастый мужичок с усами-щетками. Из-за спины нежданного гостя выглянули ещё две женщины, среди которых хозяева узнали ту самую соседку, что отговаривала их покупать дом. — Мы живем, — ответил Алексей. – А вы здесь рядом живете? — Через два дома, меня дядей Федей можете звать. — Так проходите, дядя Федя. Новоселье отметьте с нами по-соседски. Мужичок переступил с ноги на ногу. Видно было, что запах шашлыка манит его, только зайти отчего-то не решается. — Да не, мы вам мешать не будем. У вас тут дело молодое… А я смотрю, кто-то в доме прибирает, двор от сорняков почистили, так и подумал, что городские. — Это почему же? – возмутилась Настя. – Или у местных не принято уборку наводить? Бабка, что жила через забор, снова подала голос. — Так я ж вам ещё в прошлый раз сказала, что дом этот нехороший. Наши-то все знают, десятой дорогой обходят, особенно ближе к ночи. Это я тут окна в окна живу, уж привычная. Да и то… Слова, сказанные пожилой женщиной повисли в воздухе. И даже в этот жаркий летний вечер по коже у всех присутствующих прошел холодок. — Ну что ты, Галя, людям головы морочишь? – пожурил соседку усатый мужик. – Городские в предрассудки не верят. — Они-то, Федя, может, и не верят, только когда от этого толк был? – возмутилась Галина. — Ну всё, пойдем, не будем мешать молодым, — одернул ее Федор. — Подождите, — окликнула их Настя. – Я вам сейчас положу шашлыка в одноразовые контейнеры, дома поедите. Начинать знакомство с соседями с плохой ноты ей вовсе не хотелось. Достаточно и того, что выкупили дом прямо под носом у Галины, которая сама на него глаз положила. Анастасия шустро переложила мясо с шампуров в пластик и вручила всем трем явившимся. — Вот спасибо! – сказал Федор. Он развернулся, прошел два шага и оглянулся. – Хорошие вы люди. Икон-то у вас, наверное, нету с собой, так вы хоть вокруг кровати солью круг нарисуйте… Вокруг мангала повисла зловещая тишина. Только потрескивали угли да деревья от ветра в саду шелестели тихо листьями. Друзья переглядывались. Как вдруг громкий металлический лязг за углом дома разрезал воздух. Компания вздрогнула. Иринка выронила шашлык, Миша едва не опрокинул мангал. — Что там? — шепотом спросила Настя. — Пойду гляну, — вызвался ее муж. Он расправил плечи и выдвинулся в сторону дома. Но стоило ему сделать лишь пару шагов, как что-то снова лязгнуло и из-за угла выскочила пара ободранных котов. — Фух, — выдохнула Лена. – Запугали эти местные, что и кошек уже боимся. А вообще, время позднее, до города ещё добраться надо, дела домашние поделать. Я на остановку, пока последний автобус не ушел. — Лен, ну чего ты начинаешь, — расстроилась хозяйка. — Не дергайся, — сказал Михаил. – Я же на машине. Сейчас тоже поеду и тебя закину. — А можно с вами? — попросилась Ира. — Ну и я тогда, — сдался последним Коля. — Мужики, вы чего? – расстроился Алексей. — Да ты не переживай, мы к вам теперь каждые выходные наезжать будем. Там, глядишь, и спальные места для всех обустроите, — успокоил его Мишка. Настя подошла к брату и дернула его за рукав, как делала в детстве, когда ещё ходила пешком под стол, чтобы привлечь внимание. — Виталечка, ну ты хоть останешься? Нам и назавтра помощь твоя понадобится. Столько ещё дел… — Ну, не знаю, Насть. — А шашлыка сколько не съедено, — ластилась сестра. — Ох, знаешь, как меня уговорить, — рассмеялся Виталик. Гости тем временем уже собрались. Видно было, что первым попрощаться с хозяевами никто не решается. — Ладно уж, — смилостивился Лёшка, — Езжайте. Но в следующие выходные, чтоб как штык! Мужики пожали друг другу руки, девчонки переобнимались друг с другом, пообещав непременно приезжать, и стали усаживаться по машинам. Завелись моторы, зажглись габаритные огни. Фары осветили темную улицу. Новые хозяева дома смотрели вслед уезжающим автомобилям. — Ну всё, Настя, иди застилай постель. А мы тут с Виталькой приберем во дворе. — Виталик, ничего, если я тебе на полу постелю? — А у меня что, есть варианты? – усмехнулся брат. — Нет, — рассмеялась Настя и, как девчонка, побежала в дом. В траве стрекотали сверчки. Где-то неподалеку похрюкивала, укладываясь спать, свинка. Вдалеке лаяла на кого-то собака. За забором мягко шелестела от ветра высокая трава. Мужики уже заканчивали уборку, когда в доме вдруг раздались визг и грохот, а секунду спустя оттуда выскочила Настя. Она пронеслась через двор молнией, врезалась в мужа, обняла его и замерла. — Ты чего, Настёна? Поранилась? – испугался супруг. — Там кто-то есть! Я зашла на кухню, и он схватил меня за ногу из-под стола! — шепотом сообщила женщина. Словно подтверждая ее слова, из дома раздался звон бьющегося стекла.

− Ты, мать, зачем назвала меня таким гнусным именем? – таращил выпуклые, точно жабьи, глаза Никанор на загнанную в угол и забитую собственным сыном старушку. — Вот и терпи теперь, терпи, сама виновата. Угробила мне с рождения жизнь, так и не жди благодарности в старости! Сам страдаю и тебя заставлю помучаться! − Пил бы ты меньше, Никанорушка… — робко вставляет мать и уже инстинктивно огораживает лицо ладонями. Сынок не гнушался порой и вдарить. Никанор сделал шаг, сгрёб мать одной рукой за ворот халата и хорошенько встряхнул. Старуха не проронила ни звука, только слёзки катятся-катятся. За пеленой бесконечного отупения, за мутной стеной грубых, неотёсанных и беспощадных отпечатков беспробудной пьянки, в глазах Никанора плясали истинные черти. Ничего ему не стоило в этот момент убить мать, выгрести из тайника остатки её жалкой пенсии и упиться вдрызг. − Давай деньги, пока я всё тут не разнёс! Вот завтра не выйду на работу, ты будешь на ферме ответ держать. И мать, не видя другого выхода, даёт Никанору на бутылочку. Иначе всё тут и впрямь разнесёт, последнюю тряпицу из дома вынесет, а своего добьётся. Мать Никанор держал в строгом страхе и ужасе, но только когда был трезв. Ведь стоило выпить Никанорушке, как разливалась по его скудным жилкам горячая, добрая кровь и тогда любил он мать до беспамятства. − Мамуля-голубушка, не обессудь сына своего единственного! – падал расчувствованный Никанор к ногам сидящей на стуле матери и сам клал её изуродованные трудом руки к себе на голову, и сам приводил их в движение, как будто она его гладила. — Прости меня, маменька, клянусь, больше никогда, никогда… Да чтобы я хоть раз скверное слово тебе сказал? Да чтобы обидел грубостью? Ты же у меня одна, маменька, никого больше у нас нет, кроме друг друга! − Эх, Никанорушка… Горе ты моё луковое, — вздыхала мать. − Я, мама, исправлюсь! Сегодня же! Не веришь? – начинал суетиться Никанор в поисках немедленных доказательств, — хошь, шкаф передвину? Под кроватью вымету? Ты ж давно просила! Смотри! И бросался Никанор к шкафу, валился на него своим тщедушным тельцем (а вы думали, Никанор богатырь синеглазый? О-о-о! Если бы!), шкаф трещал, посуда тревожно звенела в нём на стеклянных полках, вот-вот треснет всё и шкаф повалится. − Ох, оставь его, оставь, Никанорушка! Ножки разъедутся, счас угробишь его! – взмаливалась мать. Секунда – и Никанор вновь в ногах у матери – плачет, и уже мать сама гладит его по головушке, лишь бы заткнулся. Сын же с маниакальным возбуждением начинает жевать давнюю и хорошо известную матери жвачку, и сам же верит в свою чепуху до дрожи, более того, он уже там, на вершинах успеха и благополучия. − Мы, маменька, ещё заживём с тобой! Я работу найду хорошую, завтра же с утра отправлюсь на поиски. Пиджачок ты мой выходной постирала? − Да уж лет десять, как висит в целлофане нетронутый, чистенький. − О! Давно меня, мама, на завод зовут в город. Начальственная должность, не кем-нибудь. Мишка Скобелев там директор, мой одноклассник, помнишь его? Прыщавенький такой был, квёлый, а вымахал – ух! − Подзабыла уж, Никанорушка. − Он мне так и говорит: приходи, мол, Никанор, зарплатой не обижу, мне такие надёжные люди, как ты, позарез нужны, — гордо заявляет Никанор, утирая последние сопли о мамину юбку. – На квартиру быстро накопим, в город тебя перевезу, тряпок куплю тебе всяких-разных, чтобы была ты первой красавицей, а по дому ты больше работать не будешь, вот ещё! Тётку наймём – будет приходить к нам готовить, убирать. А ещё на курорты, мам, два раза в год как минимум! Ты в какую страну хочешь сначала слетать? Заграница – это обязательно! Нечего таким людям, как мы, делать на нашем помоечном побережье. − Мне и тут хорошо, Никанорушка. Ложился бы ты спать, родненький, завтра тебе вставать в пять, фермерских коров с овцами гнать по лугам, не забыл? − Хорошо, маменька, не смею ослушаться… Никанор послушно ложился, облобызав перед этим мать с головы до пяток и оставив на ней пакостный и терпкий запах перегара. Засыпал Никанор в одной неизменной позиции: поджав под себя ноги и подложив под левую щёку сложенные ладошка к ладошке руки. Как уляжется он, мать выключала свет и крестилась с облегчением – ещё один день пережили, слава тебе Господи. Теперь, когда Никанор наконец мирно лежит, аки младенец в люльке, давайте рассмотрим его детальнее. Ростком Никанор не вышел – едва дотягивал до метра шестидесяти. Тело у него тощее, желтоватое, недоразвитое, а кожа на лице уходит в прозелень. Голова у Никанора по отношению к телу непропорционально велика, как у мальчика лет четырёх-пяти. Выражение лица – неизменно жалкое, неприятное, напоминающее скромного жабёнка, вынырнувшего из болота до половины рта. Собственно, рот был у Никанора практически незаметен из-за нависающих под глазами до половины лица рыхлых и болезненных мешков. Носик у Никанора был маленький и курносый, остановивший свой рост лет так в пятнадцать. Изба, в которой Никанор обитал с матерью вот уже целых сорок лет, являла из себя жалкое зрелище и считалась одной из самых захудалых в деревне. Единственного сына мать родила поздно, под сороковник, до этого муж считал её бесплодной, но любил, не бросал, да и сама Евдокия считала себя пустоцветом и очень от этого страдала. Когда Никанору исполнилось пять, муж Евдокии трагически погиб, поэтому сын отца практически не помнил. С тех пор и стала неуклонно хиреть их изба: сгнивало резное, великолепное крыльцо, провисали ажурные ставни, косился высокий, поставленный отцом дощечка к дощечке, изумрудный забор. Мамаша в сыне души не чаяла и порой шла на немыслимые унижения, лишь бы вызволить из беды Никанорушку. Рос Никанор тихим мальчиком себе на уме, учился в городской школе, что была в получасе ходьбы от деревни, и учился весьма посредственно, даже плохо. Но не скверные оценки были бедой Никанорушки, а то, что был он истинным козлом отпущения. Напакостят ли мальчишки, издадут ли какой непристойный звук за спиной учителя, а все стрелки переведут на Никанора. − Кто сделал?! − Никанор! − Тыыы??? – впивался учитель в мальчика, вытащив из мягкого места канцелярскую кнопку. Никанор лишь глазёнки опускал и молчал. − К директору! Родителей в школу! А там уж мать с работы отпрашивается, перед директором и так и эдак унижается, умоляя простить Никанорушку и уверяя, что он ангельский мальчик и не мог сотворить подобное. Таким образом Никанор с горем пополам окончил девять классов и поступил в училище, куда мать тоже ходила как к себе домой, таскала подачки и умоляла начальство подтянуть Никанору оценки (часто вполне заслуженные, но также часто и занижаемые за мнимые пакости, ведь и там парень был отпущенным козликом), сжалиться с зачётами и позволить остаться ему на следующий год. Переменив после окончания училища около сотни самых грязных и мелких работ, Никанор плюнул на карьеру и устроился пастухом на ферму, которая как раз возродилась на окраине их деревни. Уж давно он попивал, а тут и вовсе стал беспробудным пьяницей. Женщин, между прочим, у Никанора никогда не было, как не было и настоящих друзей, а местная детвора не уважала дурковатого пастуха и сочиняла про него премилые и не шибко любезные дразнилки, приводя в бешенство героя сих сказаний. Никанор, Никанор, Рожа как помидор Тыкнешь – и развалится, Никому не нравится! Кричали нараспев мальчишки, завидев Никанора на улице. Или вот ещё: Как у нашего Никанора Завелась в ушах вся флора Блохи, вошки и сверчки Никаноровы дружки! − Флора – это растения, олухи! – кричит на них Никанор и пытается догнать, потрясая палкою, да где ж ему угнаться за быстроногими мальчишками. В пять утра мать будила Никанора на работу и он, заспанный, опухший, послушно вставал. Наскоро позавтракав и получив от матери завязанный в пакет и косынку обед, Никанор отправлялся на ферму. Выгнав коров и овец из стойла, он часиков до двух бродил с ними по лугам и лесочкам вдоль широкой реки, к обеду гнал назад на дойку, а потом вновь до вечерней неги, до одуряющего запаха усталых луговых трав таскался с ними по выпасам. Гонял животных Никанор не один, был у него помощник – пастушья собака Цезарь, старая, лохматая и очень умная животинка. Любил Никанор подремать в траве, когда зной пополудни особенно размаривал. Налакивался он припасённой с собою водочки, закусывал маменькиным обедом и на бочок… А Цезарь продолжал в это время честно нести свою собачью службу. Жил пёс при ферме и Никанор никаких прав на него не имел, и собака это знала, потому не позволяла пастуху творить с собою вольности – и рыкнуть мог, и погавкать как следует, даже куснул пару раз Никанора за грубость. Установились отношения между ними чисто рабочие и не более. С другим пастухом, подменяющим два раза в неделю Никанора, Цезарь был более ласков и даже разрешал почесать своё нежное брюхо. Однажды утром Никанор проснулся и не понял – за окном явно светлее, чем в пять утра… Начал он ворчать на мать, отчего не разбудила, старая дурёха. А мать того уже… преставилась Господу. Так и не дождалась от Никанора обещанного благополучия. Осень была в ту пору. Схоронил Никанор мать не без помощи добрых людей и в оставшиеся тёплые дни вставал к коровам самостоятельно, при помощи будильника. В зиму Никанор тоже на ферме работал: ухаживал за коровами да овцами, чистил стойла, подкидывал свежего сена. В тот год ещё одна беда его коснулась – пёс Цезарь заболел и издох. С кем коров теперь пасти по весне? Стадо-то большое, одному уследить сложно… Беда… Хозяин фермы обещал Никанору нового пса, да тут в дело вмешалась Госпожа-Случайность. В город Никанор поехал, на рынок. Когда уже готов был уходить, неожиданно увидел он прелестное зрелище: собаку-мать и с нею рядом два щенка, белый и чёрный. Семенила вся собачья семья за киоски, а Никанор, не долго думая, потащился за ними следом. Псинка была хорошей, примерно по колено Никанору в холке, чуть лохматая и крепкая, очень похожая на классическую пастушью собаку. А уж щенки какие! Матерь Божья! Истинные красавцы! Пока мать отвлеклась, Никанору удалось подманить сосиской белого щенка… Малыш смущённо подполз к нему на белом пушистом брюшке и принюхался к угощению. Тут-то Никанор его и схватил, сунул взвизгнувшего малыша себе под куртку и помчался что есть мочи, осчастливленный, домой.

Помнишь, ты послe войны в нашу дeрeвню забрeл случайно? Я тогда eщё остолбeнeла сначала, а потом на шeю тeбe кинулась. Пeрeпутала. Очeнь уж ты на моeго супруга был похож, только мнe похоронка на нeго пришла, а тут ты, живой. Я подумала ошиблись бумажками и муж мой вeрнулся, кинулась к тeбe, да тут жe поняла, что обозналась. Краснeла, извинялась потом и пeрeночeвать в сараe пустила. Утром ты рeшил двeрь в сараe починить нeмного, а на тeбя балка возьми, да упади. Я уж думала и тeбя хоронить придeтся, да смотрю дышишь - жив значит. Врача позвала, а он сказал крeпкий мужик попался, только память чуток отшибло, а в цeлом лeгко отдeлался. Тогда я и рeшила тeбe сказать, что ты мой муж. Мужик ты крeпкий, видный, а послe войны одной с двумя дeтьми нe справиться. Сказала, а ты и повeрил. Потом ужe совeсть мучила, да свыклись-слюбились мы с тобой и мeнять ничeго нe хотeлось. Сeйчас вот только каюсь, что за тeбя всe рeшила то. Можeт жизнь твоя по другому сложилась бы. Василий посмотрeл на нee молча минуту и вдруг расхохотался. – Дура ты старая, какая eщё другая жизнь, я ж тeбя всю жизнь любил. Зашёл тогда в твою дeрeвню правда случайно, зато остаться сам рeшил. Я ж как тeбя увидeл - влюбился сразу, а как подступиться нe знал. Рeшил помогу нeмного по хозяйству, можeт приглядишься и нe прогонишь, и тут эта балка как шандарахнeт по головe - аж всe потeмнeло. Очнулся и врач тут и ты хлопочeшь около мeня и попросил я eго про амнeзию наврать чуток, чтоб в твоём домe задeржаться. Тут то ты мeня и удивила с извeстиeм о мужe, но я дажe обрадовался, что мнe придумывать ничeго нe придeтся. – Дурeнь ты старый, - улыбнулась старушка. - Раньшe сказать, что ль нe мог? Хоть посмeялись бы вмeстe. – Хотeл, да как-то нeкогда было. То старших поднимать, то eщё троих младших мы с тобой народили, - подмигнул муж. - Так всю жизнь и таскали страшныe свои тайны, а они оказались и нe тайны вовсe. – Хорошо, хоть сeйчас выяснили, а то насмeшили бы ангeлов-хранитeлeй своими рассказами, - сказала старушка. - Только ты, Вась, нe помирай давай. Нe оставляй мeня одну тут, я ж нe смогу бeз тeбя. – Чeго ты нюни распустила, старая, всe нормально будeт, - успокоил ee муж. - Хорош около мeня сидeть, спать ложись. Утро вeчeра мудрeнee. Они лeгли, но она спала бeспокойно. Видимо мысли о плохом мeтались в ee сeдой головe и мeшали отдыхать. Утром проснулась ни свeт, ни заря. Кровать пуста. Защeмило трeвожно сeрдцe. Ан нeт, сидит он на крылeчкe, курит. Выдохнула. На этот раз мимо прошла костлявая, значит поживут eщё нeмного, поскрипят вмeстe… (С просторов Интернета) Друзья, кому не сложно, оставьте 1 цветочек 💐 в коментах, чтобы я вас всех видела 😍 Иногда одного маленького смайлика достаточно, чтобы поддержать автора и группу😊 Я всегда благодарна вашеи‌ поддержке лаи‌ком ❤ ❤ ❤

Пришла в себя, когда уехал грузовик, оставляя за собой быстро оседающую пыль, а в комнатке с низкими потолками - башню из вещей. Когда подняла из колодца ведро чистой вкусной воды. Когда затопила печку и дом наполнился теплом. В этом маленьком старом домике они должны быть счастливы! Счастья было много : солнце в маленькие оконца, утренние купания в реке, тёплое крылечко, на котором приятно стоять босыми ногами, первые всходы укропа и морковки на грядке, кофе на завтрак. И ничего, что кофе был самый дешевый, растворимый, а на ужин были пустые макароны. Зато на душе было спокойно. Она оберегала их маленький мир от пытавшегося вернуть семью мужа, вспоминая плачущую дочь. Никогда! После ежемесячных платежей в банк, денег оставалось немного, но через пару месяцев "вошла в колею", стала планировать остатки зарплаты и на еду и на вещи. Она училась надеяться на себя, не хныкать, просто идти вперёд. А дети притащили бездомную собаку. Щенок-подросток, он еле стоял на лапах, качался от слабости и смотрел на неё гноящимися глазами. Сделал два глотка тёплого молока и упал. Через десять минут, набрался сил и ещё несколько глотков. Выжил. Потом появился котёнок. С дыркой в умирающем тельце, с обугленными пеньками от усов. Тоже выжил. Все выжили. Почти сразу, как только поняла, что они твердо стоят на ногах, что осенью у них будут свои овощи, посадила яблоню. Всегда считала, что если есть свой дом и клочок земли, обязательно должна быть и яблоня. - Вам какую? - спрашивала женщина в питомнике. - Не знаю, - ответила она и улыбнулась. - Возьмите эту. Она несла домой веточку и даже не представляла, что через несколько лет все будут изумляться медовым до прозрачности яблокам из которых получается необыкновенно вкусная шарлотка и удивительное ароматное варенье. Один из уголочков участка оказался заколдованным: он, не смотря на солнечность и открытость, был покрыт зеленым мхом. Ветки малины здесь становились рахитичными и засыхали, словно их посадили в пески Сахары, а не в удобряемо-поливаемую землю. Саженец кедра три года стоял там в состоянии глубокой комы, потом отрастил на тонком стволике огромную опухоль и скончался. Она плакала над ним, словно над близким человеком, а потом посадила сливу. Веточка сливы, придя в себя после шумной и многолюдной площади, где её выставляли на всеобщее обозрение, выпила много вкусной колодезной воды, огляделась, увидела вокруг зелёный моховой коврик и воскликнула, - То, что надо! На третий год жизни слива порадовала десятком первых плодов, а морозной малоснежной зимой замёрзла. Но не умерла. Последующим летом отрастила на оставшемся в живых остатке ствола толстые ветки, а на второй год так обвесилась сливами, что все удивлялись, не забывая при этом набивать свои карманы огромными плотными и сладкими плодами. А ещё ей отдали саженец вишни: если не возьмёшь - выбросим. Посадила. За три года вишня превратилась в дерево, но плодоносила мало. Она подошла к нему ранней весной с топором, постояла... - Ладно, живи. В августе дерево было так обвешано крупными, матово-блестящими на солнце свекольного цвета боками ягодами, что снова все удивлялись и изумлялись, не забывая сплевывать косточки. В её жизни больше не было мужчин. Всю мужскую работу по дому взял на себя взрослеющий сын. И никогда, как бы трудно не приходилось, не сожалела о прошлой жизни. Мир, счастье и покой в маленьком старом домике лучше, чем жизнь с алкоголиком в квартире с удобствами. Она это знает, как никто другой. Сегодня она варит себе по утрам дорогой кофе. Самый лучший. Это ей дети покупают. А с чашкой в руках любит стоять у большого окна. Уже нет тех маленьких окошек, как нет и самого старенького домика с низкими потолками. Потому что дом теперь другой: новый, с большими окнами. Другая собака лежит теперь на теплом крылечке, а в кресле - другой кот. Но всё те же деревья зацветут этой весной, порадуют всех сладкими яблоками, огромными сливами и россыпью бордовой вишни. А она будет варить варенье и печь шарлотку. И в доме будет сладко пахнуть ванилью, корицей и счастьем. Автор: Gansefedern 💬Рассказ закончился, а вы всё ещё тут? Отлично. Продолжаем знакомство в группе — жмите «Подписаться»😉

- Сема, а картоху-то когда уберешь, а то спотыкаемся, - говорит ему Ксения. - Чего ноешь прежде времени? - спрашивает он, и так на нее зыркнет темными глазищами - сразу замолчит. Подхватит Ксения Маришку, дочку любимую, и уходит в дом. Так-то Семён - хозяин, и распоряжается по-хозяйски. Но уж больно груб с женой. Особенно когда выпьет. По столу кулаком стучит, трёхлетнюю дочку пугает, жену строжит. А она, как цыпленок, сожмется вся, молчит, готова забиться куда-нибудь, чтобы переждать "бурю". - Опять буянишь? - спрашивает его мать Наталья. - Уймись, хватит уже. Она только что пришла к ним, а уж сразу видно, в каком настроении сын. - Мать, все нормально, сам поругал, сам пожалел, - хвастается он. А на Ксении лица нет, от его ругани бледная стоит. - Иди, а то там сарай у тебя открыт, - говорит мать. Семён, недовольный, что побеспокоили его, хоть и ворчит, но одевается и выходит. - Ну скажите вы ему, - просит Ксения и показывает синяк на руке. - А вчера Людмила Звягина приходила, вроде как про колодец у Семы спрашивала, ну как вроде посоветоваться. Из дома вместе вышли... жду-жду, а его нет. Вышла позвать... а он у старой кухни в обнимку с ней... Ксения заплакала. - Вот же зараза эта Людка! - С досадой сказала Наталья. - Икшался же он с ней поначалу, да она ведь замуж выскочила. А нынче развелась... получается, снова Семёну житья не даёт. - Налетает без причины на меня, - продолжала Ксения. Хоть бы вы ему сказали... - Да уж сколь раз говорила, а чего толку, видно, весь в отца, я ведь сама намаялась... Ну я хоть побойчее была, ты уж совсем... послушная. Наталья взяла внучку Маришку на колени, поцеловала ее и, тяжело вздохнув, сказала: - Уж больно покорная ты, Ксения. Вот всем хороша, но тихая слишком, лишнего слова не скажешь, видно, слаба характером-то. - Ксенька, собирайся, к куму с кумой едем! - Заявил с порога Семён. А время было осеннее, почти предзимье. В огородах все давно убрали, ночью морозец, днём тоже зябко, листья уже облетели и ветви беззащитно колыхаются от ветра. - Ой, Сема, а как же Мариша? Наталья Степановна-то на работе нынче, с кем же дочку оставим? - А ты чего раньше думала? На прошлой неделе тебе ещё говорил. - Рыкнул Семён. Ксения хотела возразить, но испугалась его гнева и стала собираться. А ведь заикнулся он тогда, а решение так и не принял. А нынче сказал, как отрезал. Ксения первым делом побежала к соседке тете Мане. - Выручите, тетя Маня, вот сейчас утречком уезжаем в Колязино, а дочку не с кем оставить. До вечера можно? Тетя Маня, добрая душа, всегда сочувствовала молодой соседке, и они с дедом Иваном частенько баловали Маришу то печеньем, то конфетами. - Приводи дитё, посидим, чего нам делать-то. - Вот ведь ты, Ксенька, пройдоха, спихнула Маринку соседям, - ворчал Семён, - можно было и с собой взять. - Да маленькая она ещё, зачем по холоду возить, - оправдывалась жена. В Колязино решили поехать, чтобы поздравить кума Сергея с днём рождения. Серёга - давний товарищ Семена. Ну и посидеть, конечно, по маленькой намахнуть, похвалиться, кто и как живёт. Автобус уже скоро отойдет, а Семён деньги забыл. Хлопнул себя по карманам с досады, беги, говорит, жене в дом, там, в комоде, деньги. - Так есть у меня с собой, - отвечает она, хватит поди. - А если не хватит? Возьми, говорю, тебе! Ксения торопливо идёт в дом, всё пересмотрела в первом столике, ничего не нашла. Торопится, переживает... догадалась старую куртку мужнину посмотреть, вот там и нашла получку, видно, ещё не успел в комод убрать. - Ну где ты там провалилась? - кричит Семён. - Спишь что ли на ходу! Ничего поручить нельзя. Торопятся, бегут... а автобус ушел. Разразился Семён ругательствами на жену: - Из-за тебя опоздали. А она плачет, говорит, может не поедем... Но нет же, Семён попутку поймал, молоковоз как раз в райцентр ехал и взял их. - Только я в Колязино не заезжаю, - сообщил водитель молоковоза. - Ну ничего, возле своротка высадишь нас, - говорит Семён, - а там дойдем. - Далековато будет, километров десять до Колязино, да и лес там, считай, тайга начинается, холодно. - А то я дороги не знаю, - хвастается Семён . Дорога там как раз через лес идёт, это если короче. Вот той дорогой и пошли. Там уже снег припорошил, и на горизонте снежные вершины гор белеют, как шапки торчат над тайгой. Зябко. Да и шагать нелегко. - Брусничник, - говорит Ксения, увидев перезревшие и уже заиндевевшие ягоды. Семён остановился. - Эх, добро пропадает, - стал срывать и горстями есть. - Сема, пойдем, куда ты в сторону ушел, время много, пока дойдем, обед уж будет, - просит жена. А Семён на кедрач набрёл. Стоит и смотрит, жалко ему, что раньше не приехал сюда шишку бить, сколь добра осталось. Ксения чувствует, как холод пробирается, топчется на месте, мужа ждёт. Дальше идут. Только дороги той нет. Оглянулись - лес кругом. Пошли, как сказал Семен. Время уже обеденное, а они никак дорогу найти не могут. Семён ворчит беспрестанно, Ксения молчит и покорно идёт за мужем. Усталость одолела ими, присели отдохнуть. - Вот, Ксенька, если бы не ты, успели бы на автобус и не плутали тут, - сказал Семен. Потом поднялся и пошел в другую сторону. - Не туда, вот кажется мне, что не туда идём, - сказала она. Но Семен, не обращая внимания, шел вперёд. Как появился этот крутой спуск, ведущий к небольшой речушке, не заметил и полетел вниз кубарем. Ксения, хватаясь за ветки, спустилась за ним, в ужасе глядя на свалившегося Семёна. - Сема, Сема, что с тобой? Ты ушибся? - А-ааа, - завыл он, как раненый зверь, - нога-ааа. - Дай гляну! - Она увидела, как огромный синяк образовался на ноге. - Зашиб ты ногу, - сказала Ксения. - Попробуй встать. - Она поддержала его. - Ну вот, не сломал, уже хорошо. Стоишь на ногах, значит идти можешь. - Куда идти? - зарычал он. - Некуда идти. - К людям, Сема, идти надо. Вот вдоль речки и пойдем. - А разве там Колязино? - спросил он. - А это теперь уже все равно, главное, к людям выйти. Рядом с речкой всегда какая-нибудь деревенька найдется, так уж заведено, ближе к воде селится народ. - Много ты знаешь, - ворчал Семён, но, морщась от боли, пытался идти. Час, наверное, они брели. И хотя Ксения помогала ему, идти было тяжело. - Всё, больше не могу, - он опустился на подмороженную траву, прислонившись к стволу молоденькой сосенки. - Ну отдохни, а потом дальше пойдем, - сказала Ксения. Но Семен подниматься не собирался. Уставший и обозленный, он прикрыл глаза, будто сон сморил его - Вставай, Сема, а то замерзнем, холодно стало. Семён что-то пробормотал и повалился на траву, будто в сон его клонит. - Вставай, слышишь, вставай, - она снова усадила его. - Идти надо, вставай же. Но Семен не реагировал. Сильный , казалось бы, на вид, он вдруг обмяк и повалился, как мешок. Отчаяние охватило Ксению. Она посмотрела в серое небо, понимая, что скоро пойдет снег, и тогда еще тяжелее будет выбираться отсюда. Вспомнилась дочка Маришка, такая же сероглазая как Ксения, болью отозвалась в сердце. Не хотела Ксения даже думать, что дочка одна останется. Наклонилась снова к мужу и с усилием усадила его. - Вставай! Слышишь ты, тряпка, ну вставай же! - Она стала тормошить его и хлестать по щекам. Остановилась. Потом снова и снова. - Ну чего ты как размазня? Вставай, говорю! - В полном отчаянии она пыталась расшевелить мужа. Открыв глаза, он смотрел на нее с ужасом: - Ты чего это? Ошалела? Да я... я тебя... - бормотал он. Ксения отошла на шаг от него. Платок слез на плечи, ее светлые волосы растрепались, да и сама она была похожа в этот миг на взъерошенного воробья. - А ты встань и поддай мне! Ну?! - требовала она. - Ударь, если дотянешься. Ну, давай же, ну чего ты как тряпка... И он, хватаясь за ветки, стал подниматься. Она протянула руку и помогла подняться, закинув его руку себе на плечо. - А теперь пойдем, немного осталось. - Сказала она. На речке уже появилась шуга - признак того, что скоро льдом покроется. Не отходя от берега, они медленно шли, спотыкаясь, падая... и Ксения (откуда только силы брались) поднимала мужа. - Устал, не могу больше, - признался Семён, нога ноет. - Он закашлялся, прислонившись к сосне. - Вечереет, - сказала Ксения, чувствуя, что идти настолько тяжело, будто гири на ногах, - как бы заночевать не пришлось. - Замерзнем, - бормотал Семён. - У тебя спички в кармане, - сказала Ксения, - костер разведем, согреемся. - Нет спичек, - обречённо признался Семён, потерял я где-то - всё к одному, все напасти враз. - Ладно, если что, веток наломаю, сделаем шалаш, авось продержимся. - Она снова потянула его вперёд. - Пойдем, идти надо. Деревенька, на которую они чудом наткнулись, идя вдоль речки, была маленькой. Сюда и автобус не заходит. Чтобы уехать люди километра три по лесу идут, или на мотоцикле кто подвезет. Им и телефон-то провели только в конце семидесятых, а нынче уже восемьдесят второй на календаре. *** Семена, когда добрались до районной больницы оставили подлечиться. Нога болела, да и простудился он. Ксения осталась только на сутки, потом домой отпросилась, к дочке рвалась. Зашла к тете Мане и дядьке Ивану, уткнулась соседке в плечо и заревала так, как никогда не плакала раньше. - Ну что ты, горемычная, не реви так, хорошо всё с дочкой, вон наигралась и спит. Ксения вытерла слёзы, умылась тут же у соседей, взяла осторожно Маришку на руки, сказала тете Мане спасибо и ушла. За те две недели, что Семён лежал в больнице, она ни разу к нему не съездила. Ушла она от Семена-то. На другой день же и ушла. Уехала в другой район. *** Наталья Степановна, мать Семена, навещала сына пока лечили его. И на другой день, как выписали, пошла узнать, как он там дома. У самых ворот встретила Людмилу Звягину. - Доброго здоровьичка, Наталья Степановна, - Людмила даже слегка услужливо поклонилась. - Иду вот и думаю, какая же неблагодарная эта Ксенька. Взяли сиротинку, обогрели, накормили, а она даже в больницу не наведалась, оставила Семена, считай, на больничной койке. - Да уж... сама не ожидала, - с раздражением ответила Наталья. - Совести у нее нет. Войдя в дом, женщины застали Семена со стаканом в руке - горе за заливал. Только какое горе - непонятно пока. - Вот так, сынок, пригрел змейку на шейке, отблагодарила она тебя, - запричитала Наталья, и сердце ее наполнилось жалостью к сыну. - Сема, не печалься ты так, ты ее, считай, спас... если бы не ты, замёрзла бы в лесу Ксенька-то, - затараторила Людмила. - Вывел эту курицу к людям, сам заболел, а она даже в больницу ни разу не явилась, бессовестная! - Всё сильней распалялась Наталья. Семён смотрел на них мутными глазами... и вдруг с шумом поставил стакан, выплеснув на стол его содержимое. - Да что вы знаете?! - зарычал он. - Что вы вообще понимаете? А? - Сема, успокойся, - просила Людмила, - вот ведь довела Ксенька мужика, аж побледнел весь. Семён встал и, пошатываясь, двинулся на них. - Да что вы вообще можете знать? Не я это, а Ксения... она меня вывела, она меня тащила. Тьфу, слушать вас противно! - Он со злостью отшвырнул стул и тот упал с шумом. - Шли бы вы отсюда, а то сам выведу... Наталья, схватив Людмилу, потащила ее к двери. - Пошли, пошли, видишь, не в себе он. Они вышли на морозный воздух. Людмила поправила шаль, закутавшись теплее. - Наталья Степановна, а я всё равно приду, это он сегодня такой, это ведь она его так настроила. - Придёшь, придёшь, - пообещала Наталья, - а сейчас домой ступай от греха подальше. Сама же она вернулась в дом и застала уже успокоившегося сына. Она довела его до постели, уложила, накрыла одеялом. Вернулась к столу и помыла грязную посуду. Увидев, что Семён уснул, оделась. И уже у двери, окинув взглядом, осиротевший домик, с горечью в голосе пробормотала. - Придет Людка-то, кому же ещё приходить, больше некому теперь. Всё она поняла из короткого признания сына, и от того ещё горше стало. *** В районной столовой всякий люд бывает. Вот и весной обосновались в райцентре геологи. Временно, конечно. Ну и в столовую ходили. А ещё у них просто рабочие были, помогали им. И среди них несколько местных мужиков. - Ксения, гляди не упусти, ты у нас женщина свободная, замуж можно выходить. - Подшучивали бабёнки. - Поменьше на тарелки смотри, успевай в глаза глядеть мужикам. А Ксения на шутки не обижается, рада она, что полгода уже как одна с дочкой живёт, времянку снимает, работает в столовой, Маришку в садик водит. - Ксеня, обрати внимание, вон тот крепкий такой, смотрит на тебя, как огнем обжигает, не упусти, - советует повариха Лидия. - Лида, да ты знаешь, мне как-то по душе Коля Малютин... - Ой, ну и нашла, подумаешь, крутится возле тебя! Вот Геннадий, про которого говорю, вот это мужик! Косая сажень в плечах, слово скажет, как отрежет, за таким, как за каменной стеной... Ксения и бровью не повела, а только тихо сказала: - Был у меня такой ... спасибо, нажилась. Лидия удивилась, но спорить не стала. Допоздна в тот день возились в столовой. А когда вышли, то под раскидистой сосной увидела Ксения Колю Малютина, он стеснительно топтался на месте, поглядывая на Ксению. И она, улыбнувшись ему, сама подошла. Лидия не могла уже слышать их разговора, только со стороны заметила, как расцвела Ксения, будто заново родилась. Автор: Татьяна Викторова Друзья, кому не сложно, оставьте 1 цветочек 💐 в коментах, чтобы я вас всех видела 😍 Иногда одного маленького смайлика достаточно, чтобы поддержать автора и группу😊 Я всегда благодарна вашеи‌ поддержке лаи‌ком ❤ ❤ ❤

-Да ну тебя. Слушай, Тань, у тебя же Петька не пьёт? -У меня Петька не пьёт?- захлебнулась Таня, -ты вроде не красная. -А с чего мне красной быть? -А с чего бы это моему Петьке не пить? Да с такой женой как я, не только пить, ещё и гулять по бабам надо, три раза на дню, а в четверг ещё и в прмежутки, ты что не знала? Аааа, ты же не местная, а так -то об этом ещё тридцать лет назад, свекровушка моя, Аполинария Дормидонтовна, а в быту Полина Сергеевна, прямо на свадебном торжестве нашем с Петром четвёртым и заявила об этом. -С каким Петром четвёртым, Тань? У тебя разве Петька не первый муж? -С чего бы это? Первый, единственный и неповторимый. А почему четвёртый? -Ну? -Как Полина Сергеевна боролась за наследника своего, не иначе как за наследника престола какого -нибудь. Ну, а так, как наследник Пётр, то делаем выводы...Пётр Первый был, Пётр второй был, даже Пётр третий был, упокой его душеньку, ну а мой, а на тот момент Полины Сергеевны, Петенька, знать четвёртым стал. Так с чего ты взяла, что солнышко моё яснобокое, красномордое не пьёт? -Ну дак, Тань, смотрю давеча, а вы под ручку под вётлами гуляете... -Аааа, это...так мы вопросы важные решали, Надя...депутат я теперь или не депутат? Он же мне говорит, мол, депутат ты Танюха не всамделишный, дрянной, говорит депутат какой-то. Вот ежели бы ты от посёлка была депутатом, так бы я признал твоё превосходство, а с улицы, тьфу... Дебаты у нас были, с Петром Яковичем. -Да ну тебя. -Чего, не веришь что ли? Идём чай пить. -Да неее, некогда мне. -Ну конечно, полчаса стоим, языками зацепились, есть когда, а тут враз некогда стало, идём я сотами тебя свежими угощу. -Ну идём... Включив в розетку самовар, а Таня пила чай только из самовара, заварной, без всяких добавок, чёрный, крупнолистовой чай, могла выпить десять чашек подряд. Женщины тихонечко болтали, соседка уже и забыла зачем она пришла к Татьяне, вот так всегда, придёшь к ней по делу, нахохочешься и забудешь зачем приходила. -А помнишь, Танюха, как вы со Светкой Спиридоновой пообещали мне семян квашеной капусты и рассады солёных огурцов, а ты ещё сказала, что к бабушке своей в Монголию съездишь и отростков квашеных яблок попросишь? -Ахахаха, а ты тогда поверила, что ли? -А то, я ж городская, блин, была. Попросила Федю ящиков под рассаду сколотить, побольше, подлиннее, ну чтобы значит свекрови нос утереть, а то всё городская, да городская... ну тот колотит, а вы же ещё...сказали, что не меньше метра, потому что я и пелюски хотела вырастить, квашеные... Ну тот колотит, ему то что. Свекровь пришла, спрашивает, для кого гробы колотим? А у нас как раз Пальма ощенилась и кошка окотилась, та в слёзы, оёёёй, мол, уже котят всех разобрали заочно и щенят, как же мол, эта городская не уследила... Ну я, то есть. Я понять ничего не могу, Федька тоже, показываем ей приплод, теперь та понять ничего не может. Опять про гробики. Ну я -то уже тёртый калач, меня -то уже две, кхм...хозяйки обучили, я ей так пренебрежительно, мол семян дадут, квашеной капусты, рассады солёных огурцов, а Таня от бабушки из Монголии, отростки от яблок мочёных привезёт... Свекровка аж зазаикалась...Она, аж присела, а Федя так ржал, что соседняя кобыла отозвалась... Танюха, они же меня потом пару лет за булками с маком в огород посылали, просили, если в город еду, морковки варёной, семян купить, они же меня селёдку солёную ловить с собой брали... -Ну весело же, Надюха. -Ага, весело...весельчаки, блин, Толик, Федькин младший брат, пошли как -то с ним за коровами, он так смотрит, зас***нец, сосредоточенно, а потом руками всплеснул и выругался. Я на него пришикнула, а он мне, мол, бабки Юдихи козёл, опять нашу корову п о к р ы л, смотри у неё какие бока, опять придётся топить этих козлобыков...ты, мол, поругайся на пастуха, ты же взрослая, тебя послушает...Он не доглядел... Хорошо, что я того пастуха не увидела. Я домой пришла и так значимо говорю своему, мол бабки Юдихи козёл, корову нашу покрыл, а сама краснею, ну стыдно мне было такое говорить, ну кого я там, девчончишка...Мол, Толик сказал, что надо пастуху высказать. -Ах, он, паразиииит, - закричала свекровка и побежала вон из хаты за живот держась, я думала пастуха ругать рванула, ну. А мой ничего, держится, спрашивает, что делать будем. Я ему в ответ, мол Толик сказал, топить будем... Он красный весь сидит, трясётся видно топить не хочет, спрашивает кого топить? Пастуха? Я ему чуть не плача отвечаю, что козлобыков, Федька упал, трясётся гад, в окно смотрю, свекровь моя, Таисья Павловна, Толика по двору гоняет, орёт на него, сама красная, смеётся, слёзы вытирает... -Надюх, ты что? в школе не училась, что ли? -С чего бы это, училась, я и ПТУ закончила, я же швея, чего ты. -Закончила она, ПТУ закончила, на швею, а вот не знаешь, Надюха, что корова от козла - козерога принесёт... -Да иди ты... Смеются соседки. -Вот до каких времён дожили, Танюха... -До каких? Хорошие времена, гласность, перестройка. Всё отлично, Надюха, главное, что не тридцать седьмой год... -Да где же нормально, Тань...Давеча Ирка моя, с о п л я зелёная, смотрю, прячет м о р д у, что такое? А она накрасилась, Таня...накрасила ресницы, губы намазала... -Сколько ей? Шестнадцать? -Да каких шестнадцать, Таня. Пятнадцать лет и девять ой, нет...десять месяцев, ну... Я её отшлёпала, иди, сейчас же умойся, говорю, пока отец такого срама не увидал... Они ведь сейчас смотри какие, грамотные, Тань, они же песни какие слушают, а там всё про этот про *экс...Господи, мы раньше и не знали этого, а они сейчас что творят...Это в деревнях, а в городах, что? Сестра говорит, страсть господня, то волосья вот так вот, начешут, то цепями обмотаются... Вот Таня, смех смехом, а бабку Федину то и вспомнишь, она говорила, что время анчихриста придёт...вот оно к тому всё и идёт... -Да ладно тебе, Надь, чего жути -то нагоняешь, ты лучше, вот что мне скажи, у тебя бабки знакомой нет, чтобы испуг лечила? -Бабки? Так Колываниха же, я помню, Ирка тогда, вот такую грыжу наорала... -Да нееее, мне надо, чтобы у животных испуг лечила. -Как это? Да так, Луис Альберто, чёрт плешивый, попёрся вчера на речку, батя пошёл рыбки поймать с утреца, ну этот увязался за ним... -Кто?- в ступоре сидит Надежда. -Да говорю же тебе, Луис Альберто, ну кот наш старый, с отмороженными ушами и хвостом переломанным, ну что Васькой раньше был-то...он же по молодости завсегда с батей на рыбалку ходил, ну по своей молодости и по батиной тоже... А теперь оба не молодые, попёрлись, батя червей дома оставил, решил колбасы на крючок нанизать, у него с собой завсегда бутерброд с докторской. А Луис Альберто, ну Васька - то бывший, тоже докторскую любит, батя вытащил из кармана, тот и вцепился в кусок, с разбега, да промахнулся и бате в палец, как... тот со страху мотанул рукой и бедный Луис в воду отлетел, а там ондатра сидела... Вот мы с Петей и искали нашего гурмана. Он там со страху все камыши обделал, в дупле застрял, еле нашли, он головой туда застрял, туда и орал, пока не охрип... Бате -то что, ему водки на палец, самогона внутрь и всё...А Луису Альберто плохо, страх у него теперь. Надюха смеётся вытирая слёзы... -Ой, Танюха, ну я не могу...Как ты так живёшь? Ведь у тебя всегда смех, где бы ты не появилась, всё, все животы рвут. -Я же недаром в Культпросвете училась...Меня же в артистки не взяли, сказали, учёного учить, только портить. Ты, что думаешь, меня из-за хромой ноги не взяли, что ли? Да прям...меня сам... Чарли Чаплин, вот так, по голове погладил и сказал мне, чтобы ехала домой и никогда не грустила... Мол все артистки мира, тебе Таньющка и в подметки не годьятся. Так и сказал, да, Надь...Он же мне завсегда с экрана подмигивает, мол, как ты там Танюха, не грустишь? Я вот и выполняю его завет. -Какой Чарли Чаплин, Тань?Тот самый? -А то...Он к нам приезжал как раз, вот я и хотела в артистки попасть...А попала вон, в училище...Мда...Ой, Декольте, а ты чего вылезла, чего детей бросила? Ах, ты, кися моя, Декольтешечка, иди, иди сюда, я тебе молочка налью... -Танюха...А как у тебя собаку зовут? -Этого что ли?- Таня показала на маленькую кудлатую собачонку, что спала на веранде под столом, - этого Бобик, иногда Жорик, иногда Свитер... -Ахахаха, да не...На цепи который, по проволоке бегает, вс забываю. -Ааа, так Кабысдох. -Почему? Он вон какой, упитанный. -Не знаю...я его люблю, мясо на холодец сварю, косточки разберу, пойду ему вынесу, мелкому то что, кину чуток, тот и доволен, грызёт, урчит, а Кабыздошеку своему, я собственноручно даю. Кашку варю своему старичку. Сяду около него, на пенёчке, он знаешь, аккуратно так берёт, пока не разрешу, не возьмёт. Уж мы с ним всё обсудим... -С кем, Танюх, с собаааакооой? -Ну, не с пеньком же. Он знаешь какой ко мне попал, с обрывком верёвки на шее, его Юрка мой, тогда мальцом ещё был, в лесу нашёл, к дереву привязанным. Истощал весь, щенком был, зубки махонькие, грыз верёвку, не Юрка, щенок. Мой рыдал, ножичком перочинным старался перерезать, с Витькой Евдохиным, потом бутылку разбили, из-под воды, с собой брали, вот осколками и перепилили. Он следом плёлся, щенок, а Витька Юрку на себе тащил, пока верёвку резали, распластал себе руку сынок наш, сознание потерял... Выбежала, Витька ревёт в голосину, на себе Юрку прёт, следом собачёныш ковыляет... Ох...У Юрки шрам на руке, с Витькой друзья такие, что я те дам...а мне вот, латка на голове седая, да Кабысдох в придачу.... -Да ну тебя, что-то я исплакалась вся... -Ууу, Надюха, если я тебе расскажу, как с Полиной Сергеевной за Петеньку моего воевали, ты бы там слезами умылась... Я тебе потом, как нибудь расскажу. -Ой, а что это мы засиделись побегу я, Таня... -А чего приходила -то, - уже закрывая калитку за гостьей, спрашивает Татьяна. -Да я уже и забыла, так видимо, поболтать...с тобой же поговоришь, будто в речке с крещенской водой умоешься, жить хочется. -Ну да...ты свекрови моей это как - нибудь намекни, а то все тридцать лет я у неё ведьма, да баба Яга, любит меня старая... И чего приходила, от дел только отрвала, тааак, что я хотела сделать? А, точно, надо Петечке задание дать...пол чтобы перестелил, а я его синей краской покрашу, пол -то...Красота... -Мамммааа, - в калитке качается здоровый, пьяный мужик. Тьфу ты чёрт, опять нажрался, -думает Таня про себя, а потом ковыляет ему на встречу, улыбается и протягивает руки. -Папа наш вернулся. -Мамма...я немноггго, ик, пьян... -Мальчики, помогите занести моего ясноокого в дом, мне одной не справиться, - обращается Таня, к переминающимся с ноги на ногу мужикам, что обмывали аванс... Они ещё не знают, что скоро обмывать будет нечего и нечем, а пока... Осторожно взяв своего бригадира под ручки, нечсут его в дом, переговариваясь между собой, как же повезло Петру Яковлевичу с женой, им то дома концерт обеспечен. -Кладите, кладите, от сюда... -Мамма, - мычит Пётр четвёртый. -Ну что тебе, что тебе, папа... Утром Пётр Яковлевич пьёт крепкий чай с сахаром. -Ничего не понимаю, мать. -Что такое, Петруша? -Да спокойно сидели, не дрались, а всё тело болит...неужто мужикик меня за что, отвалтузили? -Да не, Петя, они тебя привезли, на диван положили, раздеть помгли, всё с уважением, нее, зря ты на ребят нагвориваешь. Возможно болезнь у тебя, Петя. -Какая, мать?- выпучил глаза Пётр. -Набутылочная, скрытая, утюжная волчанка. -Что это? Разве есть такая болезнь? -Есть, Петя...ты только не говори никому, у тебя уже какой раз так, как выпьешь, так... -Ну...точно. А почто не гворить -то? -Она заразная, Петя, хочешь чтобы все от тебя отвернулись? -Ох, ёёёёперный тиятр. -Угу, ты чего думаешь, Колька Пастухов пить бросил резко? -Неужто и у него? -А то, только тссс, мне Лизка по секретуту сказала, тот вообще, чуть не того... -Кого, того? Танюха? -А то ты не понимаешь. Молчи смотри и Кольке не дай знать, что ты тайну его знаешь, про себя он смолчит, а про тебя всем растреплет... В зарплату Петя пришёл трезвый, принёс конфет, "Мишка на севере". Итак, на неделе три прздника было, Пётр ни-ни, трезвенник. Сидят с Колькой Пастуховым, делают вид, что им и не хочется совсем... -Мать, а что это у нас утюг старый, чугунный, в пиме моём старом лежит. -Ааа, это... да бабка Ковалиха сказала, мол, чтобы мыши ушли из дома, надо так сделать. -Ха, ха, ха и ты поверила? -Ну помогло ведь, Петя, помогло... Утюг спрячу, валенок на крышу унесу, мало ли..надеюсь не понадобится больше, ну свекровушка...могла ведь раньше сказать, что своего старика так вылечила, нет же, молчала столько лет. Даст бог, Юра пить не будет, а если что, сразу Насте рецепт расскажу... и утюг по наследству передам, отходит хорошенько валенком с утюгом внутри, авось поможет, тьфу, тьфу, тьфу, хоть бы не пригодилось Кабыздооох, Кабыздошенька, иди мой милый, иди, Таня тебе кашки с варила, со шкурочками куринными... Автор Мавридика д. Друзья, кому не сложно, оставьте 1 цветочек 💐 в коментах, чтобы я вас всех видела 😍 Иногда одного маленького смайлика достаточно, чтобы поддержать автора и группу😊 Я всегда благодарна вашеи‌ поддержке лаи‌ком ❤ ❤ ❤

Валентина сидела перед телевизором, смотрела любовную любовь по пятому каналу, грызла семечки и громко комментировала происходящее на экране. — Ты посмотри на него, какой кобеляка, а, ишь, нашел себе любовницу, ну и катись ко всем чертям. Любка баба видная, десять штук себе таких, как ты, найдет. Вот кулема, еще сидит и плачет по этому обмылку. В комнату вошел ее муж — Валек. Звали его тоже Валентин, как и жену, но для домашних он был просто Валек. — Валя, — позвал он ее. — Чего тебе? — нахмурилась супруга. — Видишь, я сериал смотрю. Не отвлекай меня. — Валя, я ухожу, — сказал он тихим, но твердым голосом. — И куда ты такой красивый собрался? Опять какой корпоратив на работе? Что-то зачастили вы там со своими пьянками. Валек был чисто выбрит, вымыт, гладко зачесан. Его редкие волосы пытались прикрыть обширную поляну лысины. Одет был в парадный костюм, который купили по случаю юбилея десять лет тому назад, и голубую рубашку с галстуком. От него пахло одеколоном, который отдал ему зять. — И даже носки целые надел, — окинула его внимательным взглядом Валя. — Я насовсем от тебя ухожу. Я женщину другую нашел, молодую в отличие от тебя. — Ну иди, чего ты тогда встал, — хмыкнула Валя и повернулась снова к экрану телевизора. — Она, между прочим, любит меня, — с гордостью сказал он. — Так иди же, чего ты мне тут сказки рассказываешь? Я не поп, чтобы передо мной исповедоваться. Трусишки, маечки, носочки собрал? Парадные треники захватил? Ну и звездуй, бороздуй просторы нашей родины. Надеюсь, ты ничего тут не забыл, а то будешь шаркаться туда-сюда, то крючок оставил, то лыжную палку, то свечки от простатита. — Эх, Валя, какая ты бездушная. Мы с тобой 37 лет вместе прожили, а ты вот так просто меня отпускаешь. — Могу не просто, еще пендель дать для ускорения, — нахмурилась она. — Иди уже, не мешай кино смотреть. Он развернулся на пятках и прошагал в коридор. — Валя, а где мои ботинки? — крикнул он оттуда. — Всё там же, на полке. — А ты почему их не почистила? Вчера же грязь на улице была. Какая ты, Валя, невнимательная, пока тебе не напомнишь, сама никогда не сделаешь. — Эх, придется отрываться от сериала. Ладно, завтра повтор посмотрю, — вздохнула она. Валентина встала с дивана, достала пакет из шкафа в коридоре, проследовала в ванную комнату. Из корзины с грязным бельем вытащила все вещи мужа. Затем сдернула с сушки оставшееся барахло и запихнула туда же. Из-под ванны вытянула тазик с грязными носками, высыпала их в белье. Вышла в коридор и поставила пакет рядом с чемоданом мужа. — Ты забыл, — сказала она. — Пусть твоя краля переберет и постирает. — Валя, я думал, ты за тряпочкой пошла в ванную, чтобы мне ботинки протереть, а ты мне грязное барахло приволокла, — он с удивлением посмотрел на нее. — Там и грязное, и чистое, всякое, разберетесь. Будет чем заняться на досуге, не в лото же играть. А ботинки сам себе почисти и помой, не сахарный, не развалишься, и учись уже аккуратно ходить, седьмой десяток пошел, а все как маленький по лужам шлепаешь. — Какой седьмой десяток, — он вытаращил на нее глаза, — Мне всего шестьдесят один год. — Вот я и говорю седьмой десяток. Так ты уйдешь или нет? Мне еще курицу в духовке запекать надо, картошку чистить, Валя нахмурилась. — Курицу? — он посмотрел на нее с недоверием и сглотнул слюну. — Угу, ее самую. — Я наверно, чуть позже уйду. Валентин поставил ботинки на пол и стал снимать с себя пальто. — А чего так? — она сузила глаза. — Нет-нет, тебя там молодая краля ждет, тебя и твои грязные носочки с трусами. Иди-иди, а то потом не примут. Не упускай шанс, а то нынче в дефиците молодки, которые на старых пер- дунов зарятся. Хотя, может, она тебя для зимы берет, чтобы на отоплении экономить, да было кому песок на улице посыпать. — Ох, какая ты, Валя, злая старая женщина. Хоть бы напоследок покормила мужа хорошо, — возмутился он. — Вот пусть тебя там и кормят хорошо, а мне некогда на тебя время тратить. Иди давай и не порти мне тут ауру, а то стоишь в углу не по фэншую. — Чего? — не понял он. — Вали, говорю, Валя, пока не наваляла, — она сама рассмеялась со своего каламбура. — Ну и уйду, а ты еще поплачешь, погорюешь без меня, что такого видного мужчину упустила. — Да какой же ты видный? Вон Сан Саныч из 103-й квартиры видный мужчина, и подтянутый, и спортивный. Каждое утро на пробежке и во дворе на турниках занимается. За ним все тетки и бабки с нашего района бегают. Утром встанут и побежали. Может, я скоро присоединюсь к этому дружному коллективу. Всё, Валек, хватит трындеть. Я с тобой столько за неделю не наговариваю, сколько сейчас сказала. Она натянула на него пальто, нахлобучила шляпу и попыталась вытолкнуть в открытую дверь. — Ты чего делаешь? Я же еще не обулся, — возмутился он. Он медленно надел ботинки, взял чемодан в руки и пакет с несвежим бельем и с гордо поднятой головой вышел из квартиры и громко захлопнул дверь. Валя посмотрела на тумбу около вешалки. — Вот ведь, — покачала она головой, — горе луковое. Валентина выскочила за ним следом и побежала по лестнице вниз, как молодая козочка. — Валек, Валек, стой, стой, кому говорю. — Ага, одумалась, решила мужа назад вернуть. Вот только, Валя, ты ей на сто очков проигрываешь, не сравнить тебя и ее, — торжественно произнес муж. — Да плевать мне на тебя и на твою сколопендру. Ключи от квартиры на базу, — протянула она руку, — а то вдруг решишь вернуться. — Ну ты чего, Валюшка, у меня же там вещи остались, — возмутился он. — Надо было забирать всё. Давай ключи, — потребовала она. — Не дам, — насупился он. — Ну и не надо, сейчас замок тогда поменяю на новый. Придется из-за тебя раскошелиться. Валентина развернулась и пошла обратно в квартиру. — Ключи забери, — крикнул он ей в спину, — у этих слесарей руки растут не из того места, еще дверь нам всю покарябают. Она вернулась, вырвала у него из рук ключи и отправилась в квартиру. Валентин так и остался стоять на лестнице, растерянно смотря на спину жены. Не таких проводов он ожидал, думал, что Валя будет перед ним на коленях ползать, плакать и умолять, чтобы он не уходил, а она его чуть ли не в спину вытолкала. — Нет, это она просто не хочет показать свою слабость. Небось дверь закрылась, и она сейчас в истерику впадет, — подумал он и направился на улицу. Вышел и остановился около лавочки, машину-то он не водил, а такси не знал, как вызвать. Валек набрал номер жены. — Чего тебе? — В голосе слышались нотки раздражения. — Ты меня не довезешь? — жалостливо спросил он. — Я тебе что, развозка мусора? — Ну хоть такси мне вызови. — Пусть твоя вешалка тебе такси вызывает, — в трубке послышались короткие гудки. Валя сердито посмотрела на экран телефона. — Уходит он, собери ему еще с собой тормозок в дорогу. Флаг тебе в руки, барабан на шею и трубу в губу, — выругалась она. Смотреть сериал уже расхотелось. Она собрала шкурки от семечек, выбросила их в помойное ведро и приступила к готовке курицы. Как только поставила ее в духовку, так принялась звонить подружкам, таким же пенсионеркам, как она сама. — Привет, Ритка, маргаритка. Как жизнь молодая? Чего делаешь? — Привет. Да вот думаю в кино сходить, на танцы в парк или просто телек посмотреть. — Значит, планов никаких. В парке еще холодно, — сказала Валя. — А я термос возьму и теплые колготки надену, — ответила Рита. — Ну приходи ко мне, в преферанс сыграем, настойки твоей фирменной попьем, куры жареной поедим. — А твой ворчать не будет? А то он вечно так смотрит, словно я к вам побираться пришла. — Нет его, — хмыкнула Валя. — В командировку что ли опять уехал? — спросила Рита. — Ага, в голубые дали, там его видали. Приходи, про настойку не забудь, а то без нее в преферанс играть неинтересно. — А Милку звать будешь? — Конечно. Сегодня же суббота, а по субботам она что делает? — Варит холодец. — Нет, варит она его в пятницу, а в субботу она его ест, — улыбнулась Валя. — Эх, давно я милкиного холодца не ела, — вздохнула Рита. — Ну вот сейчас его и поедим. Валентина позвонила второй подружке, та что-то там отнекивалась и отказывалась, но как услышала, что придет Рита с фирменной настойкой, да еще и Валек куда-то усвистал, так сразу согласилась. Через полчаса на кухне подружки накрывали на стол. — Слушайте, а чего мы на кухне ютиться будем. Давайте в зал, — предложила Валя. — Валек тебе потом все мозги чайной ложечкой выест, — помотала головой Рита. — Не выест, ушел он сегодня к какой-то молодухе, — скривилась Валя. — Вот оказывается, в честь чего праздник, — рассмеялась Мила, — А я думала, ты просто так нас всех собрала, соскучилась, холодца моего поесть решила. — Ну вот от холодца твоего точно не откажусь. — Ты детям-то рассказала про отца-молодца? — спросила Рита. — Нет, не хочу себе праздник портить, а то сейчас приедут утешать, да изменщика коварного назад возвращать. Поживу хоть в этом возрасте в свое удовольствие. А он пусть новую ячейку общества создает, может, еще ребятишек настругает новых, — хмыкнула Валя. Хорошо они с девчонками посидели, и в преферанс поиграли, и вкусно поели, и песни попели, и даже в парк на танцы вечером сходили. — Чего теперь, Валя, без мужа делать будешь? — спросила ее Рита. — Весна же, скоро дачный сезон. На дачу перееду, там летом жить стану. Хоть не надо будет в город мотаться, мужа обслуживать. Ох и заживу. Я уже себе кучу дел наметила, — улыбнулась Валя. — Что же ты с ним тогда раньше не рассталась? — Так вроде свое, тридцать семь лет прожили. Чего жизнь менять-то? Да и не обижал он меня никогда. Ну а если так сложилось, то чего переживать. Старые мы стали, устали друг от друга. — Отдохнете и снова сойдетесь. — Нет, моя дорогая, ушел и ушел, дороги назад нет, — покачала головой Валя. — Ой, сами без меня разберетесь, — махнула рукой подруга. Дети пытались уговорить Валентину помириться с отцом. — А я с ним и не ругалась, — ответила она, — Но и в дом я его не пущу. — Мама, а если он решит делить с тобой имущество? Придется тогда с квартирой расстаться. — Что поделать, буду жить в однушке, — пожала она плечами. — А если он женится на ней? Не жалко? — спрашивали дочери. — А чего я должна жалеть постороннюю женщину? И даже не думайте меня уговаривать. Я всё решила. Через месяц Валентине позвонила молодая женщина и потребовала забрать назад мужа. — Нет-нет, и даже не уговаривайте меня на эту авантюру, знаю я вас, сначала увези, затем дай переночевать, а потом еще и поселится в квартире, и не выгонишь. Вы хотели чужого мужа, ну вот, пользуйтесь на здоровье. Только про свечи от простатита не забывайте и про таблетки от давления, — ответила она и бросила трубку. Через три месяца Валентин пришел обратно и с гордостью сообщил, что он передумал уходить. — Нет, мой дорогой друг, пожилой женщине Вале нравится жить одной, никаких забот и хлопот. Да и кто тебя знает, какой букет ты мне приволок. Вот там, где плавал, туда и греби, — махнула она рукой, — Есть у тебя наследная квартира, там перекантуешься. — Я тогда буду с тобой разводиться, Валя, — топнул он ногой, — И делить всё имущество. — Нашел чем пугать, ежа голым тухесом. Разводись, — кивнула она. На том они и разошлись. Так Валя и не приняла своего Валентина назад, и жили они долго и счастливо, каждый своей жизнью и в своей квартире. Автор: Потапова Евгения. Спасибо за прочтение! Оставьте отзыв в комментариях.