Агафья плюнула на казённую бумажку о смерти мужа и, прикрыв дезертира собственным подолом, лично утопила в болоте липкого управляющего вместе с его похотливыми фантазиями

Бумага была серой, как зимнее небо над Клюквенным болотом. И пахла она не жизнью и не смертью — казёнными чернилами, казённой тоской, казённым равнодушием. «…смертью храбрых… исполняя воинский долг… благодарность командования…» Агафья читала по слогам, хотя и грамотной слыла. В избе пахло щами и мокрыми пелёнками — соседка принесла двухмесячного Тимоху, пока сама на речку бегала.
— Вдова ты теперь, Агафья Семёновна, — сказал сотский, поправил фуражку и ушёл.
Она смотрела на бумагу долго. Потом поднесла её к лампадке. Уголок чихнул жёлтым языком, но бумага оказалась упрямой — казённая смесь не бралась легко. Тогда Агафья сжала лист в кулак, разжала — бумажка смялась, но не сгорела. И тогда Агафья плюнула. Прямо на герб, прямо на казённые буквы, прямо на то место, где было написано имя Григория — её мужа, который, может, и правда не вернётся, а может, бродит сейчас по чужим лесам без руки или без памяти, и никто того не знает.
Плевок растекся жирно, по-бабьи. Агафья вытерла губы тыльной стороной ладони и ушла в сени.
Там, под грудой рваных овчин, лежал дезертир…
читать продолжение