«…Слабые протесты по адресу музыки можно было уловить с самого начала спектакля.

Затем, когда поднялся занавес и на сцене оказалась группа прыгающих Лолит с вывернутыми внутрь коленями и длинными косами ("Пляска щеголих"), разразилась буря. Позади меня раздавались крики: "Ta gueule" ("заткни глотку"). Я услыхал голос Флорана Шмитта, кричавшего: "Taisez-vous races du seizieme" ("молчите вы, девки шестнадцатого"); "девками из шестнадцатого" были, однако, самые элегантные дамы Парижа. Суматоха продолжалась, и спустя несколько минут я в ярости покинул зал; я сидел справа от оркестра, и помню, как хлопнул дверью. Никогда более я не был так обозлён. Музыка казалась мне такой привычной и близкой, я любил её и не мог понять, почему люди, ещё не слышавшие её, наперёд протестуют. Разъярённый, я появился за кулисами, где увидел Дягилева, то тушившего, то зажигавшего свет в зале - последнее средство утихомирить публику. До самого конца спектакля я стоял в кулисе позади Нижинского, держа его за фалды фрака; он стоял на стуле и, подобно рулевому, выкрикивал танцовщикам цифры...» (Игорь Стравинский в книге «Диалоги» - о скандале на премьере балета «Весна священная» 29 мая 1913 года в Париже, Театре Елисейских полей («Русский балет Дягилева», балетмейстер Вацлав Нижинский, декорации Николая Рериха, дирижёр Пьер Монтё)).
«Публика, как и следовало ожидать, немедленно встала на дыбы. В зале смеялись, улюлюкали, свистели, выли, кудахтали, лаяли, и, в конце концов, возможно, утомившись, все бы угомонились, если бы не толпа эстетов и кучка музыкантов, которые в пылу неумеренного восторга принялись оскорблять и задирать публику, сидевшую в ложах. И тогда гвалт перерос в форменное сражение.
Стоя в своей ложе, со съехавшей набок диадемой, престарелая графиня де Пурталес, вся красная, кричала, потрясая веером: "В первый раз за шестьдесят лет надо мной посмели издеваться". Бравая дама была совершенно искренна. Она решила, что её мистифицируют.
В два часа ночи Стравинский̆, Нижинский̆, Дягилев и я, забившись в фиакр, отправились в Булонский лес. Все молчали; стояла свежая, чудесная ночь. По запаху акаций мы поняли, что едем уже среди деревьев. Приехали на озера, и тут Дягилев, кутаясь в воротник из опоссума, проговорил что-то по-русски; я почувствовал, как притихли Стравинский̆ и Нижинский̆, а когда кучер зажёг фонарь, увидел слезы на лице импресарио. Он продолжал говорить, медленно, неустанно.
- Что это? – спросил я.
- Пушкин.
Наступило долгое молчание, потом Дягилев прибавил ещё какую-то короткую фразу, и волнение моих соседей̆ показалось мне столь сильным, что я не удержался и спросил о причине.
– Это нельзя перевести, – ответил Стравинский, – в самом деле нельзя, это слишком по-русски... слишком... Примерно так: «Поехать бы сейчас на острова...» Да-да, это так по-русски, потому что, видишь ли, как мы сейчас едем в Булонский лес, так у нас ездят на острова, и мы представили себе «Весну священную» на островах.
Это было первое упоминание о провале.
Вернулись мы на рассвете. Трудно представить себе нежность и ностальгию этой̆ троицы, и как бы ни проявлял себя Дягилев впоследствии, я никогда не забуду этот фиакр, его мокрое от слез крупное лицо и стихи Пушкина в Булонском лесу…» (французский писатель, художник и кинорежиссёр Жан Кокто о премьере «Весны священной» И.Стравинского в 1913 году, «Стравинский», 1926)
_________________________
Сегодня, 17 июня, стоит вспомнить русского композитора, дирижёра и пианиста, Игоря Фёдоровича Стравинского (17.06.1882-6.04.1971гг.)