Целебник. Народная медицина, здоровый образ жизни

В сочельник свекровь держала меня за плечи, пока её сын бил меня клюшкой для гольфа, а потом сказала тихо, почти ласково: «Твоё место за столом уже занято». Через двадцать минут меня выбросили у междугороднего автовокзала, как ненужную сумку. И самое страшное было не то, что Андрей замахнулся. А то, с каким спокойствием его мать поправила на мне воротник перед тем, как всё началось. Когда в 5:07 утра у Нины Сергеевны завибрировал телефон, на кухне ещё пахло корицей, печёными яблоками и творожным пирогом, который она поставила остывать на подоконник. Чайник уже щёлкнул, за окном висела серая предрассветная темнота, и только гирлянда на старом шкафу мигала через раз. Такие часы обычно не приносят ничего хорошего. Особенно 24 декабря, когда люди изо всех сил делают вид, что в семье всё как у всех. На экране высветилось: «Андрей». Муж её дочери. Человек, который на общих фотографиях всегда выглядел так, будто умеет быть безупречным. Хорошее пальто. Спокойная улыбка. Поставленный голос. Такие мужчины редко кричат на людях. Им это не нужно. До поры. Нина Сергеевна ответила сразу. — Заберите свою дочь с Северного автовокзала, — сказал он без приветствия. — И объясните ей, что истерики в праздничный день устраивать поздно. У меня сегодня люди, от которых зависит очень многое. На заднем плане кто-то коротко усмехнулся. Этого смешка хватило, чтобы Нина Сергеевна узнала Ирину Павловну — мать Андрея. Из тех женщин, которые говорят тихо, но после их слов в комнате становится холоднее. — И пусть обратно не возвращается, — добавила свекровь. — Она вчера и так устроила достаточно позора в доме, где ей давно не место. Звонок оборвался. Чай остался нетронутым. Пирог — на подоконнике. Нина Сергеевна накинула старое тёмное пальто, сунула в сумку документы, ключи, зарядку и даже не заметила, что вышла без перчаток. Есть минуты, когда женщина очень ясно понимает: голод подождёт, а беда — нет. Город в это время был как чужой. Полупустые проспекты. Замёрзшие остановки. Свет в окнах редкий, тусклый. У дорогих домов всегда есть особая тишина под утро — такая, будто всё неприличное там происходит строго по расписанию, до того, как проснутся соседи и включится репутация. Марину она увидела не сразу. Та сидела на металлической скамье под мигающей лампой, сжавшись так сильно, будто пыталась занять как можно меньше места в этом мире. Рядом стояла маленькая дорожная сумка, одна ручка у неё была оторвана. На воротнике — снег, уже подтаявший и снова схватившийся коркой. Нина Сергеевна подошла бегом. Когда Марина подняла лицо, у матери внутри что-то оборвалось так резко, что она даже не сразу вдохнула. Левый глаз почти заплыл. Скулу разнесло. Губа была рассечена. На шее темнели следы пальцев. Но больше всего пугало не это. Пугала её неподвижность. Та самая, которая бывает у человека, когда тело ещё здесь, а сознание всё никак не может поверить, что оно выжило. — Мам... — выдохнула Марина. — Я сказала, что знаю про его женщину. Нина Сергеевна хотела спросить, с каких пор, кто она, как давно, но дочь закашлялась так, что согнулась пополам. И тогда мать увидела кровь. Немного. И от этого только страшнее. Не поток. Не драма из фильма. А ровно столько, чтобы понять: били не в ярости. Били всерьёз. — Они сказали... — Марина сглотнула, держась за рукав её пальто, как в детстве при температуре. — Сегодня она будет сидеть на моём месте за столом. Что я только мешаю. Что Андрей не должен портить карьерный вечер из-за заменимой жены. Нина Сергеевна не перебила. — Ирина Павловна держала меня, — прошептала Марина. — Держала за руки... чтобы я не закрывалась. А он взял клюшку отца из кабинета. После этих слов она просто обмякла у матери на плече. Есть вещи, которые невозможно забыть, даже если ты много лет убеждала себя, что прошлое наконец отстало. В голосе Нины Сергеевны не дрогнуло ничего, когда она вызывала скорую и полицию. Она говорила чётко, ровно, по пунктам. Адрес. Состояние. Следы побоев. Возможное орудие. Свидетели. Риск давления на потерпевшую. Так говорят люди,...читать полностью 

«Твоё место с прислугой, деревенщина!» — усмехнулась свекровь. Она не знала, чей кортеж уже паркуется у её ресторана Серебряная вилка со звоном отскочила от мраморного пола. — Подними, — процедила Тамара Львовна, брезгливо поджав накрашенные бордовой помадой губы. От её тяжелого парфюма с резкими нотами пачули у Дарьи запершило в горле. — Она чистая. Просто соскользнула с края салфетки, — спокойно ответила Дарья, глядя прямо в выцветшие глаза свекрови. — Я сказала, подними. В моем зале не должно быть мусора. Как и за моим столом. Дарья медленно выдохнула, наклонилась и подняла злополучную вилку. Три года брака со Стасом научили её одному: спорить с Тамарой Львовной — всё равно что пытаться остановить на ходу тяжелый бульдозер. Сегодня свекровь праздновала юбилей своей логистической компании, сняв лучший ресторан в городе. Хрустальные люстры переливались, официанты в белых перчатках расставляли тарталетки с икрой, а среди гостей нарастало напряженное ожидание. Стас стоял в двух шагах, нервно поправляя манжеты сорочки. Он увлеченно делал вид, что изучает лепнину на потолке. — Стас, может, ты скажешь маме, что я твоя жена, а не девочка на побегушках? — негромко спросила Дарья. Муж наконец перевел на неё взгляд. В его глазах читалась смесь раздражения и мольбы. — Даш, ну не начинай. У мамы сегодня важный вечер. Приедут заказчики, чиновники из мэрии. А ты надела это… — он неопределенно взмахнул рукой в сторону её платья. — Это итальянский лён. — Это выглядит как мешок из-под картошки! — прошипела Тамара Львовна, вклиниваясь между ними. — Ни страз, ни декольте. У тебя на лице написано, что ты выросла на грядках. Я не позволю тебе позорить нашу семью перед нужными людьми. Она выхватила вилку из рук невестки и бросила её на поднос проходящего мимо официанта. — Значит так. За главный стол ты не сядешь. «Твоё место с прислугой, деревенщина!» — усмехнулась свекровь. — Иди на кухню. Там Зинаида Васильевна салаты режет. Вот с ней и обсудишь свои льняные наряды. Продолжение