ШАТУН

Григорий Мефодьич, крепкий еще мужичок лет семидесяти пяти, жил один на окраине деревеньки Глуховатка. Жил один после того, как жена Аграфена навсегда покинула его лет пять назад. Она и его звала с собой. И сын их единственный, Николаша, и внуки уговаривали своего патриарха переехать к ним в город, в просторную четырехкомнатную квартиру со всеми удобствами. Но Мефодьич, всю свою жизнь проведший в этой затерянной в сибирской глуши деревеньке, ни в какую не хотел ее покидать.
- Нужон мне этот ваш вонючий город! – сердито отвечал он на все уговоры и решительно махал рукой, тем самым пресекая все разговоры на эти темы. А город, в котором обитал его сын, с потоками бесчисленных автомашин на улицах, коптящими заводами да кочегарками действительно частенько потчевал своих жителей вонючим воздухом в дни с так называемыми неблагоприятными метеорологическими условиями. И Мефодьича, когда он порой все же гостевал у сына, в такие дни буквально тошнило – воняло ведь не только на улицах, и но в квартиры проникал этот отравленный воздух, и тогда приходилось плотно закрывать все форточки.
- Ну как хошь! – тоже ожесточенно махнула на него рукой Аграфена. – Живи тогда тут один! Захочешь – сам приедешь.
И укатила в город.
Григорий Мефодьич так и не захотел. И никто больше из города не приезжал его навещать. Видать, специально, чтобы соскучился и сам выбрался к ним. А старик и не скучал. Копался у себя день деньской во дворе по хозяйству – то стайку для поросят ремонтирует, то в огороде копается, то бражку в сорокалитровой молочной фляге налаживает, к которой он в последнее время пристрастился. Ну и когда к соседу или к соседке какой заглянет на огонек, чтобы поболтать. Да не с пустыми руками, понятно, а с банкой ядреной бражонки.
Хороша она была у Мефодьича, на медку да с хренком – такая забористая, что никакие прочие алкогольные напитки заводского производства с ней не могли сравниться. Во всяком случае, такого непреклонного мнения были о медохреновухе – так ласково величал свою брагу Мефодьич, он сам и угощаемые ею соседи.
Бражонка эта, неспешно поглощаемая застольщиками под аппетитную деревенскую закусь – ну там благоухающие укропом хрусткие огурчики соленые, начесноченное белоснежное сальце с розовой мясной прослоечкой, разварной картошечкой, - приводила в благодушное настроение и раскрывала души, и соседи могли часами беседовать о том, о сем.
Вот так однажды, засидевшись у своего соседа Егора Ильича, Мефодьич, не совсем твердо вышагивая, возвращался ноябрьской ночью домой. И уже отмыкая замок на двери, услышал доносящееся до него со стороны клуни хриплое дыхание и какой-то скрежет.
Мефодьич, замерев на секунду, испугался было. Но тут же взял себя в руки – мужик, как-никак, да еще под бражными парами! – и громко и отважно вопросил в темноту:
- Это кто тут у меня во дворе шатается?
Возня у клуни стихла. Потом кто-то сказал хриплым басом:
- Я тут шатаюсь.
- Кто я это - я? – добавил грозных ноток в свой голос Мефодьич.
- Да шатун же! – с некоторым раздражением прохрипело в ответ.
- Какой еще шатун? – изумился Григорий Мефодьич. – А ну подь поближе, чтоб я увидел, кто ты есть такой. А то как шандарахну щас вот из ружья!!
Хотя никакого ружья при нем, конечно, не было. Оно висело у него на стене в доме над кроватью. Так, на всякий случай.
Захрупало снегом, и все ближе и ближе к Мефодьичу. И в темноте прорисовался силуэт какого-то мохнатого существа, косолапо приближающегося к нему.
- Зараза! Так ты же медведь! – пьяно восхитился Мефодьич. – Что ты тут у меня делаешь, а? Тебе же уже вроде на боковую пора, а?
- Заснешь тут, как же, - проворчал косолапый. – Я ж голодный… как не знаю кто.
И только тут Григорий Мефодьич осознал, что медведь разговаривает с ним! На чистом русском, а не на медвежьем языке! Он потряс головой так, что с него слетала криво сидящая шапка.
- Простынешь! – заботливо прохрипел медведь, водружая головной убор обратно.
- А как это ты… Ну, где научился балакать-то по-нашенски? – все еще продолжал удивляться способности лесного гостя говорить Мефодьич.
- Да как, как… - Медведь шумно потянул носом. – Медовуха, штоль?
- Ну, типа того, - признался Мефодьич. – Тока с хренком. А хочешь, угощу?
- Ну вот и считай, что это ты под влиянием медовухи понимаешь меня, - выдвинул свою версию их налаживающегося диалога медведь и нетерпеливо переступил всеми четырьмя лапами на снегу. – Усек?
- Ой, да пусть будет так, - беспечно махнул рукой Мефодьич.
- Ну тогда пошли.
- Щас, щас, - заторопился Мефодьич, возясь с замком. - Проходи, гостем будешь!
Он щелкнул выключателем, и в сенцах загорелась тускловатым желтым светом висящая под потолком лампочка. Медведь с трудом протиснулся за хозяином сначала в сенцы, а затем и в само жилище. Мефодьич перед уходом хорошенько протопил хату, и потому в ней было еще тепло.
- Ты садись пока за стол, - гостеприимно похлопал он ладошкой по широкой устойчивой скамье. - А я щас быстренько спроворю выпить да закусить. Как, кстати, мне тебя называть. Я вот Григорий Мефодьич. Гриша, значится. А ты?
- Я? – растерялся медведь, грузно умащиваясь за столом. – Вот как вы нас чаще называете?
- Дак это… То топтыгин, то косолапый, ну а чаще – просто мишка… - стал перечислять медвежьи клички Мефодьич.
- Пусть я буду Мишка! – выбрал себе имя топтыгин.
- И правильно! – одобрил Мефодьич. – Гришка да Мишка – хоть куда парнишки!
- Уху-кху-кхууу! – засмеялся- закашлялся лесной гость. – Парнишки! Это ты здорово сказал.
- А то! – загордился Григорий Мефодьич. – Слушай, а что, у вас там в лесу совсем штоль есть нечего, что ты, да и какие другие медведи в народ, так сказать, пошли?
- Да считай что совсем, - печально сказал Миша и, склонив голову набок, горестно подпер ее лапой. – Ни шишки кедровой, ни желудя дубового, ни ягод спелых, ни грибов белых… Да еще вырубки эти, пожары теснят нашего брата. Охо-хохонюшки!
По шерстяным щекам медведя покатились прозрачные слезинки и звонко застучали по клеенке.
- Да ладно тебе, - мокро шмыгнул носом расчувствовавшийся Мефольич. – Щас мы это дело поправим.
Он крутнулся на пятках и устремился в сенцы – там у него были припасы в кладовке. Через пару минут он вернулся со шматом сала, миской огурцов, все это поставил на стол. Еще раз обернувшись, пристукнул о столешницу трехлитровую брагу с янтарной брагой, из-под мышки вытащил буханку хлеба и расположил ее рядом.
Михаил со всевозрастающим интересом наблюдал за хлопотами гостеприимного хозяина. Черный влажный нос его ходил ходуном, втягивая в себя наплывающие ароматы разносолов.
- Ну и щец вот налью! – пообещал Мефодьич. - Они у меня на печи, теплые еще! Вот только разденусь.
Стоя спиной к столу, он снял с себя с себя телогрейку и пристроил ее на крючок самодельной вешалки у входной двери, на него же сверх телогрейки накинул шапку. И, пятерней разглаживая жидкие пряди волос на голове, ласково молвил:
– Ты, Мишаня, тоже разде… А, что я говорю, тебе же не надо!
И оборачиваясь, замер от звука торопливого чавканья. Со стола исчез полукилограммовый шмат сала. Его с виноватым видом дожевывал мохнатый гость. Сделав глотательное движение и икнув, он тут же подцепил когтистой лапой хлеб и тоже отправил ее в нетерпеливо разинутую клыкастую пасть.
- Однако ж ты и оголодал, дружище! – сочувственно протянул Мефодьич.
- Ум-грум-хрум! – согласно покивал Миша и снова икнул.
- Да ты запивай, запивай, - а то еще подавишься, - обеспокоенно подсказал ему хозяин.
Медведь как будто только и ждал этих слов. Он сгреб обеими лапами банку со стола, поднес к разинутой пасти и почти сходу, в три булька, вылил в нее все три литра браги. По дому тут же пополз сивушный запах.
- Ну ты и да-е-е-ешь! – оторопело протянул Мефодьич.
Миша посмотрел на него осоловелыми глазам и ,что-то пробормотав, рухнул тяжелой ушастой головой на стол. И тут же захрапел.
- Отключился! – ахнул Мефодьич. – Вот язви его-то! Слабак, однако, хоть и медведь.
Его новый приятель между тем захрапел еще сильнее и начал сползать со скамьи.
- Да он же в спячку уходить собрался! – догадался Мефодьич. – И где? У меня в хате! Ну уж нет…
Он бросился к медведю, с разбегу подтолкнул его на прежнее место, благо, зверь еще не совсем сполз на пол. Затем стал всячески его трепать, дергать за уши – только пыль столбом взвилась над мохнатой тушей.
А Мишка хоть бы хны – продолжал задавать храпака. Тогда смекалистый Григорий Мефодьич ухватил его за нос и стал его крутить. Медведь дернул головой, вырвал нос и открыл глаза.
- Тебе чего? – сонно прохрипел он.
- Дак это, ты спать что ли хочешь? – спросил Мефодьич. - Совсем что ли? Ну то есть в лежку собрался?
- Ну да… уаухх! – протяжно зевнул Миша. И снова уронил голову на стол.
- Э, э, погоди, так не пойдет, - заторопился Мефодьич. – Пойдем-ка, я тебя уложу в другое место. Ты встать-то сможешь?
- А? Что? Куда? У тебя что, бе… берлога есть? – спросил Миша заплетающимся языком. Он сполз со скамьи на пол, но передние лапы у него подломились и он сунулся носом в половицу.
- Вставай, вставай, засоня! – совсем уже по свойски схватил его за загривок и потянул кверху Мефодьич. – Берлога не берлога, но поросята у меня там запросто зимовали. Шас там, правда, никого нет – забили мы с соседом двух моих подсвинков. Корма, понимаешь ли, совсем одорожали. Ну пошли, Мишаня, пошли.
Мефодьич снял со стены у вешалки фонарик, сунул его в карман. И новоявленные друзья, спотыкаясь, побрели из дома наружу, а там направились к темнеющей в углу двора небольшой стайке, оставляя за собой в снегу причудливый узор следов.
- Там соломка есть, тебе нормально будет, - ворковал, топая рядом с шумно сопящим зверем Мефодьич. – Есть во время сна вы все равно не едите, так ведь, мой мохнатый друг?
Миша что-то сонно пробурчал в ответ невнятное, но головой согласно мотнул.
- Вооот! – довольно протянул Мефодьич. – Я на всякий случай закрою тебя на замок, и спи себе, сколько хошь. Нет, я, конечно, буду тебя время от времени проведывать, мало ли... А как по весне проснешься, я тебя на дорожку покормлю, и чеши себя опять в тайгу. Ну а если опять там будет худо или же просто вспомнишь про меня, можешь наведаться. Не прогоню, будь уверен! А, Мишаня?
Но Мишаня снова задремал и ничего не ответил.
- Вот и пришли! – сказал, распахнув дверцу бывшего свинячьего жилища Мефодьич и включая фонарик. – Протискивайся, протискивайся внутрь загончика-то! Хорошо еще, что худоват ты, а так прямо и не знаю, куда бы я тебя и пристроил… Да, да, на эту вот подстилочку и укладывайся. Ага, ага, молодец. А я еще тебя сверху чем-нибудь прикрою, и будет тебе тут тепло.
Медведя долго уговаривать не пришлось. Он тут же завалился на указанное ему место – в закуток для поросят и трубно захрапел.
- Во дает! – хохотнул Мефодьич. – Силен, бродяга!
Он споро накидал на бурую тушу мирно спящего Мишани какого-то ненужного тряпья, давно уже висящего на вбитых в бревенчатую стену гвоздях, да еще присыпал это дело остатками соломы.
Довольно оглядев, как неспешно колышется эта груда утеплителя в такт замедленному медвежьему дыханию, Мефодьич закрыл дверцу стайки на клямку, просунув в петлю для замка палку – замка он не нашел. И еще раз прислушавшись к сопению медведя в импровизированной берлоге, с чувством выполненного долга пошел домой.
«Вот ведь как бывает, сам хозяин тайги ко мне за помощью припожаловал, - неспешно вышагивая к своему жилью, растроганно думал Григорий Мефодьевич. – С одной стороны оно, конечно, опасно, зверь как-никак. Вон по телеку сообщают, что нападения были на людей. Кто ж его до крайности такой довел, как не мы, люди? С другой стороны, он, медведь-то, тоже живая душа. Знает, что у человека всегда есть еда, вот и идет к нему. А надо бы сделать так, чтобы и зверью пропитания в лесу хватало, чтобы он не шел к жилью-то. Вот только как это сделать?»
Запутавшись в своих размышлениях, Мефодьич досадливо махнул рукой и зашел в дом.
Перед сном он основательно приложился к ковшу с брагой, закусил огурцами, и чувствуя, что снова хмелеет, не раздеваясь завалился на постель.
- Н-ну, спокойной всем ночи, р-ребятам и звер-рятам! – еще успел он пожелать в пространство и захрапел не хуже своего мохнатого друга Мишани…
Поутру Мефодьич, позевывая, бодро похрупал по свежевыпавшему к утру снежку к маленькой будочке, примостившейся за стайкой. Проходя мимо свинарника, он резко затормозил, что-то вспоминая.
- Так-так, - бормотал он, мучительно морща лоб и озираясь. – Что-то вчера я тут делал… И с кем-то. А, у меня же друган новый появился, Мишка!
Он взялся за ручку дверцы и только тут обратил внимание, что она не была заперта – клямка просто висела, а не была накинута на петлю.
- Хм, - буркнул Мефодьич, - интересно, ушел, что ли? Но кто его выпустил? Не я же!
Да и следов медвежьих либо каких других на белом полотне снега не было. Мефодьич заглянул в стайку. Загон для поросят был пуст и, как обычно, припорошен соломой. В углу валялось какое-то тряпье, на которое Мефодьич внимания особого не обратил – после того, как перестал выращивать поросят, он начал сносить в стайку всякий ненужный хлам.
Мефодьич задумчиво потер колючий подбородок, отметив про себя, что надо бы сегодня побриться, потряс головой и, забыв зачем приходил, быстро пошагал к избе.
Дома он снова хотел было приложиться к браге, но передумал. Голова и болела-то не особенно, но в ней ворочались тяжелые мысли, основным содержанием которых был не получающий ответа вопрос: а что это вчера с ним было? И было ли?
Григорий Мефодьич тяжело вздохнул и пошел в сенцы. Оттуда он выволок на улицу уже более чем наполовину опустошенную алюминиевую флягу из-под молока и вылил остатки браги прямо на снег, по которому тут же расползлось темное и терпко пахнущее пятно.
Вернувшись в дом, Мефодьич отыскал мобильник и набрал сына.
- Да, Николаша, это я, - тускло сказал он в трубку. – Ты это... Приезжай-ка и забирай меня. Да, можно даже сегодня вечером… И не спрашивай почему. Или вот – просто надоело уже одному. Хочу хоть этот Новый год встретить в семье. Все, жду.
И проворчал, кладя трубку на стол:
- Надо выбираться отсюда, пока не поздно. А то вон медведи уже вместо белочек являться стали!..
Марат ВАЛЕЕВ.