Аномалии мистика и не только
Литература
Не секрет, что Александр Панкратов-Чёрный выбрал двойную фамилию как псевдоним для своего творчества. На самом деле народный артист с рождения носил совершенно другую фамилию.
Мать актёра зовут Агриппина Токарева-Панкратова, а отца — Василий Гузев. Именно Гузев — настоящая фамилия артиста. Панкратовым он стал, потому что эта фамилия принадлежала первому мужу матери, который не был репрессирован.
Идея двойной фамилии посетила Александра Васильевича ещё в студенческие годы, когда он учился во ВГИКе. На одном факультете было сразу два Александра Панкратова, только второй был рыжим. И псевдоним «Чёрный» появился, чтобы не их не путать.
#биография
Оля не просто не ест мясо, нет. Она с мясом за одним столом не сидит.
Если уж приходится — держится подальше, отворачивается, корчит такое лицо, словно при ней вытаскивают пальцем из носа соплю и размазывают по скатерти.
Оля — девушка Димы. Дима, понятно, тоже веган (иначе — кастрация), но на курицу, допустим, смотрит с сожалением, есть у него в глазах скрытая печаль.
Тамуна совсем ничего не ест, только пьет кипяток, но спасибо ей за то, что она на настоящей диете — по состоянию здоровья.
У Сони воображаемая аллергия на глютен.
Мише нельзя молочное — это он сам себе прописал диету. Вычитал в интернете, что от молочного коллоидные шрамы и рак печени.
И вот сижу я и думаю: а так ли сильно я хочу видеть всех этих людей у себя в гостях? Надо мне метаться по рынку и собирать им органическое, диетическое, и чтобы у всякой петрушки была родословная, и чтобы непременно был этот хлеб со злаками, обязательно «правильный», и не забыть про кошерное, и сладкое чтобы было несладкое (никто ведь больше сладкое сладкое не ест), и мороженое без молока, и хлеб без глютена, мать его.
У британцев это называется «причуды» — модные новые или хорошо забытые старые, ничем не доказанные пищевые суеверия, которыми все настолько прониклись, что проще заставить ортодоксального иудея есть свинину с майонезом, чем убедить вот хотя бы Соню, что глютен — это не заразно, и что аллергии у нее нет, и даже уже все доказано обратно — глютен полезен.
Люди рехнулись на еде. У всех есть «причуды». Уже чая нельзя спокойно выпить — приходишь в гости, а там только ромашковый или жасминовый.
— Черный? — хозяйка смотрит на тебя в недоумении.
И ты понимаешь — черный чай пьют троглодиты. Черный — это странно.
Немодно. Ладно бы еще из шиповника. Или хоть зеленый.
Но кто вообще в наши дни пьет черный чай?
И контрольный им:
— Мне с сахаром.
Кофе хочу с сахаром, чай (черный) с сахаром, облепиховый — и тот с сахаром.
— С сахаром?! — все так удивляются, будто ты признаешься, что писаешь под себя.
Сахар — моветон. Они наверняка думают: «Может, она еще и соль употребляет?»
Соль не то чтобы вне закона, но надо понимать, что вульгарная мелкая соль — это дурно. Гималайская, малдонская, или, на худой конец, если все безнадежно — обычная морская. Только сыпать сверху на несоленую еду.
Ни в коем случае не добавлять при готовке.
А уж всякий там фастфуд или полуфабрикаты — это как есть с помойки.
«Ох, я тут ехала двадцать пять тысяч километров, вокруг — ничего, пришлось зайти в Макдональдс, и знаете, я только откусила один маленький крохотный кусочек, да и то — помидора, и все: две недели в реанимации, столбняк, язва желудка, сифилис, золотистый стафилококк, нервный срыв».
Можешь ты после этого сказать, что вчера твой ужин состоял из биг мака, филе о фиш, пирожка, мороженого с хрустящим рисом и упаковки мезима?
И что да (да!!!), ты была счастлива — и если бы можно было отмотать назад, ты бы сделала все то же самое?
Не все, конечно, такие ортодоксальные фуд-наци. Гурманы тоже иногда понимают в извращениях. Просто надо знать логины/пароли.
Гамбургер — никогда из фастфуда. Кока-кола тоже бывает «народной» и «породистой».
Конечно-конечно, кола — это фу, мерзость-гадость, но самые смелые постмодернисты здорового образа жизни — они могут себе позволить такую вот пощечину общественному вкусу.
Сидишь в ресторане, заказываешь горячее, из напитков — вино, ну, пино гриджио, конечно (из экономии исключительно), а дальше, понизив голос, отводя глаза, говоришь так интимно официанту: «Мнекокаколы».
Не помогает — подружка смотрит на тебя так, будто ты официанту денег предлагаешь за секс в туалете.
— Кока-колы. Кока-колы мне, пожалуйста! Пожалуйста! Немедленно! — повторяешь ты громче и громче. Вызов, да. Истерика.
— Пью, — киваешь ты на немой вопрос, он же укор. — Люблю колу. Литрами пью. Со льдом и лимоном. С ромом и пивом. С фантой пью колу. Очень вкусно, между прочим. От изжоги, кстати, помогает. У евреев нет ада, у нас изжога, — нервно шутишь напоследок. Пока подружка нюхает нашатырный спирт, вмешивается официант:
— У нас нет обычной колы. Только тырыбыры-кола, — говорит он.
Ура, в Москве такого пока нет. Но стоит улететь на два часа от Москвы в сторону Европы, как в лучших заведениях вы узнаете, что эту самую гадкую обычную колу там не держат. Только фритц-кола, афро-кола или еще какая кола, которую, разумеется, выпускают на небольших, очень продвинутых, «биокрафтовых» производствах (и которая стоит в два раза дороже).
То же и с лимонадами. С соусами. Вареньями. Ничего промышленного.
Никакого хайнса. Стоит в три раза дороже, и конечно, именно горчица закончилась, и да, вишневого нет, зато есть кабачковое. (Если честно, овощные варенья — это вкусно. Они все похожи на дыню.)
И, безусловно, ты чувствуешь себя просто уродом — огромным таким чудовищем, у которого с лапищ капает говно — прямо на чей-то антикварный туркменский ковер.
Потому что ты не веришь, что зеленая еда более полезная, чем красная еда, и что от мяса выпадают уши, и что страдания умирающей рыбы передаются с ее мясом, и что сахар — яд, и что розовая соль лучше голубой.
Знаете, я тут неделю вместо колы пила настоящий яблочный сок.
И все, что я с этого получила — мощное расстройство желудка. Потому что так, увы, действуют настоящие яблоки. А после колы у меня все в порядке.
Химия она и есть химия — вошла и вышла.
Я, вообще, благодарна еде уже за то, что могу купить ее в магазине.
Какой бы там она ни была — био или обычная, химозная.
И доширак — это тоже вкусно, особенно со сметаной.
И гамбургеры прямо из Макдональдса или Бургер Кинга — тоже очень вкусно, прямо-таки упоительно.
И еще шаурма... о да, шаурма — сочная такая, вонючая, от которой занавески потом неделю пахнут этим духаном.
Может, мне и стыдно, что у меня нет аллергии на глютен или арахис.
Конечно, я не горжусь, что я — здоровый человек, чье тело радостно принимает, переваривает и отлично усваивает хоть мясо, хоть пирожные, хоть водку, хоть варенье банками, хоть кебаб из киоска.
Но вот умоляю, пожалуйста, можно я буду такая, какая есть?
Можно я буду есть свою шаурму, запивать ее сладким кофе и тайно из пакета полировать все это егермейстером — просто потому, что мне это нравится, и потому что я уже 42 года так прекрасно живу, и ничего у меня не отвалилось, и холестерин в норме, и на четвертый этаж пешком, и лишнего веса нет (пейте свежий яблочный сок — и у вас тоже не будет).
Я хочу просто есть и быть счастливой, несмотря на все эти ужасы и катастрофы в мире углеводов, глютенов и аминокислот, которыми вы называете меренги, булочки и красную рыбу.
И да вот — меня ожидают четыре волшебных пирожных (два pasteis de nata и два с ягодами), и я пойду их сейчас съем, запив крепким сладким чаем.
И мне будет очень, очень, очень хорошо.
Автор: Арина Холина.
Художник: Анжела Джерих.
#рассказы
Знаете, я всегда думала, что самые пронзительные истории случаются где-то далеко от нас. В книжках, в кино. А тут — прямо под носом.
Стройка на окраине. Обычная такая, серая. Краны торчат в небо, как железные цапли. Бетономешалки гудят с утра до вечера. И вот среди всего этого хаоса появляется щенок.
Откуда взялся? Да кто его знает.
Может, выбросили. Может, сам прибился — голодный, замёрзший. Рабочие его нашли возле забора. Маленький комочек шерсти, дрожащий от страха и холода.
— Что с ним делать будем? — спросил молодой парень, держа щенка на руках.
Прораб Виктор почесал затылок. Посмотрел на щенка. Тот жалобно пискнул.
— Пусть живёт, — махнул рукой. — Всё равно охраны толком нет. Хоть лаять будет.
И началась, как бы это сказать, собачья жизнь. Только счастливая.
Каждое утро — встречает всех у ворот. Хвост — пропеллер! Радости — на всю стройку. Вечером — провожает до самой бытовки. Как будто понимает: это мои люди.
Мужики подкармливали его остатками обедов. Кто-то принёс старую миску. Сергеич, плотник, смастерил будку из досок — тёплую, с крышей.
— Царские хоромы! — смеялись рабочие, глядя, как щенок осваивает новое жильё.
За три месяца превратился в почти настоящего пса. Шерсть лоснится, глаза — умные-умные. Шарик — так его прозвали. И правда — круглый, пушистый.
Стройка подходила к концу. Объект почти готов. И рабочие начали разъезжаться.
Кто-то на новую работу устроился. Кто-то домой, в деревню, уехал. Суета, коробки, прощания.
А Шарик сидел у ворот и не понимал. Почему его друзья складывают вещи? Куда торопятся? И почему никто не обращает на него внимания?
Последний КамАЗ отъехал в пятницу вечером. Шарик долго бежал за ним по дороге. Но машина скрылась за поворотом.
И наступила тишина.
Пустая стройка. Только ворота поскрипывают на петлях.
Каждый день Шарик заступает на пост к воротам. Смотрит на дорогу. Уши торчком. Может, сегодня вернутся?
Неделя прошла. Еды в мусорных баках всё меньше.
В то утро Шарик проснулся в своей будке — той самой, что Сергеич мастерил с такой любовью. Доски уже потемнели от дождей, крыша чуть покосилась. Но всё ещё держится.
Вылез наружу, потянулся. Автоматически побежал к воротам — встречать. Но никого нет. Только пустая дорога и серое небо.
Желудок сводит от голода.
Вчера нашёл в мусорном баке корку хлеба — заплесневелую, но съедобную. Сегодня и того нет. Дворняги из соседних домов уже обшарили всё. Конкуренция, понимаете ли.
— Эй, Шарик! — услышал знакомый голос.
Сердце ёкнуло. Это же Виктор! Прораб вернулся!
Собака кинулась к воротам, чуть не сбив с ног худого мужика в грязной куртке. Виктор вышел из потрёпанной «десятки», в руках — папка с документами.
— Господи, — только и выдохнул прораб, увидев исхудавшего пса. — Шарик, ты что тут делаешь?
Собака прыгала вокруг него, скулила, лизала руки. Рассказывала, как умела: «Все уехали! А я ждал! Каждый день ждал!»
Виктор присел на корточки, погладил лохматую голову:
— Боже мой. А мы думали, кто-нибудь из ребят тебя заберёт.
Никто не забрал. Каждый думал — заберёт другой.
— Ладно, — Виктор поднялся, отряхнул колени. — Поехали со мной. Дела подпишу — и домой.
Шарик не понял слов, но понял интонацию. Радостно завилял хвостом и прыгнул в багажник старой машины.
Дом прораба — обычная «хрущёвка» на окраине города. Второй этаж, балкон с цветами, которые поливает жена Людмила.
— Ты кого привёз? — она выглянула в окно, увидела, как Виктор вытаскивает из багажника собаку.
— Это Шарик. Помнишь, я рассказывал?
— Помню, — голос Людмилы стал холодным. — И что он тут делает?
— Люда, его там бросили.
— Не «его бросили», а «ты принёс»! — она спустилась во двор, руки в боки. — Виктор Иванович, нам собаки не хватало! У нас сын в переходном возрасте, денег — кот наплакал, а ты ещё и псину приволок!
Шарик поджал хвост. Чувствовал — здесь ему не рады.
— Отвези его кому-нибудь, — продолжала жена.
— Люда.
— Сейчас же, говорю!
Но тут на балконе появился подросток — сын Серёжа. Лет пятнадцать, худощавый, с вечно недовольным лицом. Обычно он торчал в телефоне, ни на что не реагируя.
— Мам, а можно погладить? — спросил тихо.
— Серёга, не начинай, — предупредила мать.
Но мальчик уже спустился во двор. Осторожно протянул руку. Шарик понюхал, лизнул пальцы.
— Красивый, — сказал Серёжа.
— Серёжа, поднимайся домой, — велела Людмила.
— Мам, можно я с ним погуляю?
— Нет.
— Ну мам.
— Сказала — нет!
Виктор молчал. Знал — если сейчас вмешается, скандал будет такой, что соседи милицию вызовут.
Серёжа погладил Шарика ещё раз и медленно побрёл к подъезду.
Три дня собака жила в сарае на даче у Виктора. Тот приезжал кормить — тайком от жены. Приносил остатки борща, хлеб, иногда — кости с рынка.
— Пристрою тебя, не переживай, — говорил, почёсывая за ухом. — Найдём хозяев хороших.
Но хозяев не находилось. Объявления в интернете просматривали единицы. Те, кто откликались, сразу передумывали, увидев размер собаки.
— Мы думали, маленький будет.
— Так он беспородный.
— А прививки есть?
Прививок не было. Они стоили денег, которых у Виктора особо не водилось.
А в сарае становилось холодно. Октябрь, дожди.
В четверг вечером прораб приехал на дачу и нашёл Шарика больным. Собака лежала, дрожала, отказывалась от еды.
— Всё, хватит, — сказал Виктор самому себе. — Пойдёшь со мной домой. А там — как получится.
Людмила встретила их в коридоре. Руки в боки, губы поджаты.
— Ты что творишь?
— Он заболел. На улице помрёт.
— И пусть!
— Людмила!
— Что «Людмила»? Ты подумай головой! А если он что-то испортит? А если соседи жаловаться будут?
Виктор молчал. Держал дрожащую собаку на руках.
— Неделя, — сказал наконец. — Дай неделю. Если не пристрою — отвезу в приют.
— Три дня.
— Люда.
— Три дня — и всё!
Шарик лежал на старом пледе в коридоре. Людмила обходила его стороной, морщась. Виктор приносил воду, пытался накормить.
А Серёжа сидел рядом. Тихо-тихо. Гладил собаку, что-то шептал. Впервые за долгое время — не в телефоне.
— Серёг, отойди от него, — говорила мать. — Заразу подхватишь.
— Мам, он не заразный. Просто замёрз.
— Откуда ты знаешь?
— В интернете читал.
Людмила удивилась. Сын читал в интернете не про игры?
На второй день Шарик встал. Попил воды, съел немного каши. Серёжа сидел рядом, улыбался.
— Видишь? Поправляется, — сказал мальчик.
— Ничего я не вижу, — буркнула мать. Но голос был уже не такой злой.
На третий день она застала сына в коридоре. Тот лежал на полу рядом с собакой, читал вслух из учебника биологии. Шарик слушал, положив морду на лапы.
— Серёжа, что ты делаешь?
— Читаю ему. Он любит слушать.
— Откуда ты знаешь?
— Хвостом виляет, когда я читаю.
Людмила посмотрела на собаку. Та и правда помахивала хвостом.
— Серёг, — начала она.
— Мам, не надо его выгонять. Пожалуйста.
Мать посмотрела на сына. Когда он в последний раз просил о чём-то? Когда вообще с ней разговаривал?
— Он же большой. Места много займёт.
— Я буду убирать за ним. И кормить. И выгуливать.
— А учёба?
— Буду выгуливать до школы и после. Честно.
Людмила вздохнула. Присела рядом с сыном.
— Ты понимаешь, что это ответственность? Собака — не игрушка.
— Понимаю.
— Корм стоит денег.
— Я в магазине Петровича подрабатывать буду. Он обещал.
Серёжа подрабатывать? Тот самый Серёжа, который с дивана встать лень было?
Шарик поднял голову, посмотрел на Людмилу. В глазах — такая благодарность, такая надежда.
— Ладно, — сказала она тихо. — Пусть живёт.
Прошло полгода.
Шарик стал другим. Шерсть блестит, глаза живые, хвост — как флаг на ветру. И главное — он теперь настоящий член семьи.
Серёжа каждое утро встаёт в семь. Сам! Без будильника, без криков матери. Быстро одевается, хватает поводок:
— Пойдём, Шарик. Погуляем.
И они идут. Мальчик рассказывает собаке про школу, про друзей, про девочку Лену из параллельного класса. Шарик слушает, иногда гавкает — типа понимает.
Вечером — снова прогулка. Потом тренировки во дворе.
— Сидеть! Лежать! Дай лапу! — Серёжа серьёзно занимается дрессировкой. Читает книги, смотрит видео в «Ютубе». Даже завёл тетрадку, записывает успехи.
Виктор смотрит и не верит глазам. Сын воскрес, что ли? Раньше его из комнаты не выковырять было. А теперь — активный, живой, ответственный.
— Пап, можно Шарика на дачу возьмём в выходные? — спрашивает за завтраком.
— Конечно. А что там делать будем?
— Я ему полосу препятствий построю. Из досок. И апорт учить буду.
Виктор кивает, улыбается. У сына появилась цель.
Людмила сопротивлялась дольше всех.
Первые недели ворчала без остановки:
— Шерсть везде! На диване, на коврах, в супе! Серёжа, убери за своим псом!
— Кто миску с водой разлил? Опять твой Шарик?
— Виктор, он всё обгрызёт! Посмотри, что с тапочками стало!
Но собака была умная. Очень умная.
Быстро поняла: хозяйка — главная в доме. Её надо завоёвывать особенно тщательно.
Когда Людмила готовила ужин, Шарик садился рядом с плитой. Не попрошайничал, не лез под ноги. Просто сидел. Охранял.
Когда она убиралась — следовал за ней по квартире. Как помощник.
Когда плохо себя чувствовала (радикулит замучил) — ложился рядом с кроватью. Тёплый, спокойный. Лучше грелки.
— Странный ты пёс, — говорила Людмила, почёсывая ему за ухом. — Как будто понимаешь всё.
А однажды Людмила пришла с работы злая. В бухгалтерии аврал, начальник орёт, зарплату задерживают. Хлопнула дверью, швырнула сумку, села на кухне — и заплакала.
Тихо так, в кулак.
Шарик подошёл, положил морду ей на колени. Смотрит своими умными глазами. Как будто говорит: «Всё будет хорошо. Я рядом».
И Людмила обняла его. Крепко-крепко. Зарылась лицом в тёплую шерсть.
— Прости меня, — шептала. — Прости, что не хотела тебя брать. Ты же хороший. Очень хороший.
С того дня Шарик стал и её собакой тоже.
Осень. Серёжа в одиннадцатом классе, нагрузка серьёзная. Экзамены на носу, поступление в институт. Времени на собаку остаётся меньше.
Виктор на новом объекте — график сумасшедший. Уезжает затемно, возвращается затемно.
И вся забота о Шарике ложится на Людмилу.
Поначалу она ворчит:
— Вот так всегда! Завели, а я теперь убирай!
Но потом привыкает. Даже нравится.
Утром встаёт — Шарик уже ждёт у двери. Хвост виляет, глаза радостные: «Пойдём гулять!»
И идут. По знакомому маршруту: мимо магазина, через сквер, к речке. Людмила раньше никогда не замечала, как красиво утром. Туман над водой, птицы поют, воздух свежий.
Шарик бегает, принюхивается, радуется жизни. А Людмила смотрит на него и тоже радуется.
Вечером — снова прогулка. Потом кормёжка, расчёсывание. Шарик подставляет бока, мурлычет почти как кот.
— Ты у меня красавец, — говорит Людмила. — Настоящий красавец.
В декабре Серёжа простудился. Сильно. Температура под сорок, кашель, слабость.
Врач прописал постельный режим на неделю.
И Шарик не отходил от его кровати. Лежал на коврике рядом, поднимал голову каждый раз, когда мальчик ворочался.
— Иди погуляй, — просил Серёжа. — Мам, выведи его.
— Не хочет он гулять без тебя, — отвечала Людмила.
И правда не хотел. Выходил на пять минут — по нужде. И сразу обратно, к больному другу.
На третий день Людмила застала такую картину: Серёжа спит, а Шарик лежит рядом, положив морду ему на живот. Оба дышат спокойно, размеренно.
— Лечит, — прошептала она мужу. — Как будто лечит его.
Виктор кивнул:
— Собаки чувствуют. Когда хозяин болеет — стараются помочь.
— Хозяин, — Людмила задумалась. — А он чей пёс? Серёжкин? Твой? Или мой?
— Наш, — уверенно ответил Виктор. — Определённо наш.
И в этот момент они поняли: Шарик не просто живёт в их доме. Он — самая важная часть их семьи.
Сентябрь. Серёжа поступил в институт — на ветеринара. Говорит, Шарик его вдохновил.
— Хочу помогать таким, как он. Бездомным, брошенным.
Людмила плачет от гордости.
Вечером, когда сын ушёл к друзьям, они с Виктором сидят на кухне. Пьют чай, разговаривают. Как давно уже не разговаривали.
Шарик лежит между ними. Одну лапу положил на ногу Виктора, другую — на ногу Людмилы.
Людмила молчит. Потом тихо:
— Помнишь, какими мы были до него? Каждый сам по себе. Серёжа в компьютере зависал, ты на работе пропадал, я...
— Помню.
Шарик, словно понимая, о чём речь, поднимает голову. Смотрит на них своими умными глазами. И в этих глазах — благодарность. И огромная, собачья, преданная любовь.
— Спасибо тебе, — шепчет Людмила. — За то, что ты у нас есть.
И все понимают: они теперь одна крепкая, настоящая семья.
Благодаря тому псу, который когда-то с тоской смотрел вслед уезжающим строителям.
#рассказы
"Дяденька, возьмите мою сестренку, ей всего полгодика, она очень проголодалась". Максим резко затормозил, обернувшись на голос. Перед ним стоял мальчик лет семи, бережно обнимавший младенца.
Максим резко затормозил, обернувшись на голос. Перед ним стоял мальчик лет семи, бережно обнимавший младенца. Глаза ребёнка были полны отчаяния, а руки слегка дрожали — видно было, что он из последних сил держит на руках сестрёнку.
— Дяденька, возьмите мою сестрёнку, ей всего полгодика, она очень проголодалась, — повторил мальчик, и в его голосе прозвучала такая искренняя мольба, что у Максима защемило сердце.
Он вышел из машины, присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ребёнком, и внимательно его рассмотрел. Мальчик был одет не по погоде: тонкая курточка, явно с чужого плеча, и ботинки с протёртыми носами. Младенец, укутанный в потрёпанное одеяло, тихо поскуливал, время от времени приоткрывая глаза.
— Где ваши родители? — мягко спросил Максим.
Мальчик потупился, поковырял носком ботинка асфальт и едва слышно ответил:
— Мама заболела… А папа… он ушёл. Мы… мы остались одни.
У Максима перехватило дыхание. Он окинул взглядом пустынную улицу — до ближайшей остановки было далеко, вокруг ни души. В воздухе витала осенняя сырость, первые капли дождя упали на асфальт, а ветер пробирал до костей.
— Послушайте, — он постарался говорить как можно спокойнее, — давайте‑ка мы с вами поедем в тёплое место. Я знаю, где вам помогут. И накормят, и маме найдут врача.
Мальчик недоверчиво поднял глаза, в них всё ещё читалась настороженность, но и проблеск надежды.
— Правда? — прошептал он.
— Конечно, правда, — Максим улыбнулся и осторожно протянул руку. — Меня зовут Максим. А тебя?
— Ваня, — тихо ответил мальчик и, чуть помедлив, вложил свою маленькую холодную ладошку в ладонь мужчины.
Максим бережно взял младенца на руки — та оказалась удивительно лёгкой, — и почувствовал, как внутри разливается решимость. Он не мог просто уехать и оставить этих детей.
— Ну что, Ваня, — сказал он, направляясь к машине, — сейчас мы вас устроим, а потом разберёмся, как помочь вашей маме. Всё будет хорошо, обещаю.
Ваня кивнул, впервые за долгое время выдохнув с облегчением. Он забрался на заднее сиденье, не сводя глаз с сестрёнки, которую Максим аккуратно усадил рядом и укрыл своим пиджаком.
Машина тронулась с места, увозя их прочь от холодной улицы — навстречу надежде и помощи, которую они так долго ждали. По дороге Максим включил печку посильнее и тихо спросил:
— А где вы сейчас живёте?
Ваня вздохнул и тихо рассказал, что последние три дня они ночевали на вокзале, прячась от охранников, а днём бродили по городу в поисках еды. Мама осталась в съёмной комнате — она не могла встать с кровати, и Ваня решил, что должен сам позаботиться о сестрёнке.
Максим слушал, сжимая руль. В груди всё сжималось от боли за этих детей, но он старался сохранять спокойствие.
— Теперь всё изменится, — уверенно сказал он. — Сначала мы заедем в кафе, вы поедете горячего супа. Потом я позвоню в социальную службу — они помогут с жильём и лечением для мамы. А пока вы поживёте у меня. У меня двухкомнатная квартира, места хватит.
Ваня молчал, переваривая услышанное. Впервые за много дней он почувствовал, что кто‑то готов взять на себя часть его бремени.
— А как зовут твою сестрёнку? — спросил Максим, бросая взгляд в зеркало заднего вида.
— Соня, — улыбнулся Ваня, и впервые за долгое время в его глазах заблестели слёзы — но уже не от отчаяния, а от облегчения. — Её зовут Соня.
Когда они подъехали к небольшому кафе на окраине города, дождь уже шёл вовсю. Максим вышел из машины, взял Соню на руки, а Ване помог выбраться.
— Идёмте, — тепло сказал он. — Сейчас будем пить чай с булочками, а потом решим все остальные вопросы.
Ваня, держась за руку Максима, вошёл в тёплое, освещённое помещение. Где‑то запела приятная музыка, запахло свежей выпечкой, а официантка уже спешила к ним с меню. Мальчик посмотрел на Соню, которая, почувствовав тепло, перестала плакать и сонно улыбнулась.
Максим усадил Ваню и Соню за уютный столик у окна, где сквозь капли дождя виднелись размытые огни города. Официантка, заметив состояние детей, без лишних слов принесла стакан тёплого молока для Сони и тарелку мягких булочек с изюмом для Вани.
— Ешьте, — мягко сказал Максим, пододвигая угощение к мальчику. — А я пока позвоню кое‑куда.
Он отошёл к окну, достал телефон и набрал номер знакомого врача — Сергея Ивановича, который много лет работал в благотворительном фонде помощи семьям. Кратко обрисовав ситуацию, Максим услышал в ответ:
— Привози их ко мне в клинику. Осмотрим малышку, проверим состояние мамы по твоим описаниям, составим план помощи. И передай мальчику, что всё под контролем.
Вернувшись к столу, Максим улыбнулся:
— Ну что, команда, следующий пункт — больница. Там нас ждёт доктор Сергей Иванович. Он очень добрый, любит рассказывать смешные истории и умеет делать так, чтобы не было страшно.
Ваня кивнул, доедая булочку. Соня, которую он держал на руках, уже мирно спала — тепло и сытость сделали своё дело.
В клинике их встретили приветливо. Доктор лично осмотрел Соню, проверил её вес и температуру, похвалил Ваню за то, что тот так бережно заботился о сестрёнке.
— С малышкой всё в порядке, просто недоедала, — заключил врач. — Пару дней хорошего питания, режима — и будет как новенькая. А вот с мамой надо разбираться отдельно. Где она сейчас?
Максим и Ваня переглянулись. Мальчик тихо назвал адрес съёмной комнаты.
— Поедем туда вместе, — решил Максим. — Я помогу перевезти вашу маму в больницу, там её осмотрят и начнут лечение. А вы с Соней пока поживёте у меня. Договорились?
Ваня сглотнул, в глазах снова заблестели слёзы.
— Вы… вы правда это сделаете? Просто так?
— Не просто так, — серьёзно ответил Максим. — Потому что так поступают люди. Помогают тем, кто рядом. И знаешь что? Мне давно хотелось завести собаку. Но, кажется, теперь у меня появятся сразу двое младших — ты и Соня. Как тебе такой план?
Мальчик не выдержал и бросился к Максиму, обхватив его за пояс.
— Спасибо… спасибо… — шептал он.
…
Через неделю ситуация начала налаживаться. Маму Вани и Сони положили в больницу — врачи диагностировали тяжёлую пневмонию, но заверили, что при правильном лечении она пойдёт на поправку. Максим оформил временную опеку над детьми, помог собрать документы для социальной помощи.
В его квартире появились детские вещи: кроватка для Сони, новая одежда для Вани, игрушки, которые принёс кто‑то из коллег Максима. Мальчик, поначалу робкий и настороженный, постепенно начал раскрываться — помогал кормить сестрёнку, учил буквы по книжке, которую купил Максим, и даже смеялся над его неуклюжими попытками приготовить кашу.
Однажды вечером, укладывая Соню спать, Ваня поднял глаза на Максима и тихо сказал:
— А можно… можно я буду называть вас папой?
Максим замер, потом опустился на корточки рядом с кроватью, взял Ваню за руку. В горле стоял ком, но он нашёл в себе силы улыбнуться.
— Можно, — прошептал он. — Очень можно.
Соня в кроватке сонно улыбнулась, словно одобрила эти слова. За окном светили фонари, в кухне остывал пирог, который Ваня помог испечь сегодня днём.
Максим посмотрел на этих двоих — на серьёзного, повзрослевшего не по годам Ваню и на безмятежно спящую Соню — и понял: вот она, его новая семья. Та, которую он, сам того не зная, искал всю жизнь.
И в этот момент, в тишине уютной квартиры, где пахло ванилью от пирога и детским кремом, он почувствовал себя по‑настоящему счастливым.
#рассказы
В 2:28 на ледяной дороге камера наблюдения запечатлела то, что кажется нереальным... но так и было.
Собака стояла абсолютно неподвижно более четырех часов.
Не бегаю. Не лаю. Не умоляю о помощи.
Машины проезжали мимо. В его глазах мелькнули фары.
Но он не двигался с места.
Когда офицеры наконец прибыли, они предположили худшее.
Они думали, что он ранен... замерзший в страхе... или уже ушел.
Но то, что они нашли, остановило их сердца.
Скрытый под его телом... закопанный в снегу... был маленьким щенком.
Едва дышит. Почти замерз до смерти.
И большая собака — этот молчаливый герой — использовал тепло собственного тела, чтобы сохранить щенку жизнь.
Он не нападал.
Он не запаниковал.
Он его не бросал.
Он стал щитом.
Одеяло.
Дом.
А вот и часть, которая сломала всех:
Когда спасатели посадили щенка в скорую... большая собака не врывалась.
Он не прыгал.
Он не двигался.
Он просто смотрел.
Как будто ему нужно было быть уверенным...
"Он в безопасности? "
Только когда он увидел щенка теплым и защищенным...
он наконец-то разрешил им забрать и его.
Они оба выжили.
И эта ночь оставила позади урок, который мир никогда не должен забывать:
Верность не всегда кричит.
Иногда... оно молчит.
Иногда... оно остается неподвижным.
Даже когда холод может убить.
Потому что настоящая любовь - это не чувство.
Это выбор.
И эта собака выбрала...
не уезжать.
#историиспасения
МУКИ ОТЦОВСТВА
Маша ходит в школу с какой-то радостью. В речи её зачастили слова-паразиты Никита, Денис и Матвей. Возвращается ещё трезвая, но уже с голыми ногами. А у меня даже ружья нет.
В детстве она носила домой каких-то жалких котят, кругом больных. Боюсь, жениха принесёт такого же. Ради нормального кандидата я готов вмешиваться в выборы и устроить революцию.
Маша – фантастический лодырь. Скорей всего, её вернут домой прямо в свадебной упаковке. Мне за неё радостно и стыдно. Я показывал дочери, как выглядят швабра и пылесос, два слагаемых женского обаяния. Учил её готовить. Предложил рецепт щей, не требующий мелкой моторики. Открыл удивительный мир кипятка и кислой капусты. Маша пришла на кухню в пальто (у нас плохо топят), забралась с ногами в кресло и стала читать Бродского вслух, чтобы мне не было скучно её учить.
В свои щи я добавляю вообще всё. Они неплохая замена второму и третьему блюдам.
В этом рецепте Маше понравилась плавность моих движений, морковь на обоях и пламя в потолок. Больше, говорит, ничего не запомнила.
Однажды Машины дети захотят есть. В тот день она снимет пальто и сварит свою первую кашу. Блюдо выйдет крепким, как цемент, и таким же вкусным. Семью сначала придётся пороть, чтобы не выплёвывала. Потом люди привыкнут и даже попросят добавки.
Успокоив себя этими фантазиями, я перешёл от кулинарии к красоте. Показал, как ходят фотомодели. Потом некоторые приёмы кокетства. Я умею двигать бровью, плечом и бедром одновременно. Я знаю, как выглядят текучесть и ранимость. Первая моя любовь однажды наклонилась за сумочкой – колени вместе, спина прямая – и я тридцать лет уже помню тот изгиб. И даже могу показать на себе.
Вторая любовь умела ассиметрично улыбаться. Третья садилась на шпагат. Четвёртая показала однажды свои рентгеновские фото, там был удивительнo красивый позвоночник.
Маша игнорирует мои рекомендации. Говорит, это у неё не сиволапость, а трогательная несобранность. И вообще, главное в любви – это любовь. А я видел любовь и поэтому как раз волнуюсь.
Младшая дочь Ляля тем временем выкрасилась в чёрный, носит штаны с дырами и слушает страшный рок...
Поцелуи и обнимашки – для слабаков, все пацаны – отстой...
Сладкая моя конфетка...
Автор: #СлаваСэ@
Фильтр
загрузка
Показать ещёЛевая колонка
О группе
Регистрация № 5341772550
Все непонятное и мистическое.
юмор. авторские рассказы.
космос. истории и смешные рассказы.
Все материалы которые размещены в группе, получены из открытых общедоступных источников. Права на материалы, представленные в группе в полном объёме принадлежат их законным владельцам. Мы ни в коей мере не претендуем на обозначение нашего авторского права на указанные материалы. Вся информация размещенная в группе имеют целью только удовлетворить любопытство уважаемых посетителей
Скрыть информацию
Фото из альбомов
Ссылки на группу
403 072 участника
58 072 участника