Аномалии мистика и не только

Началось всё прошлой осенью, как раз когда листья с берез золотыми монетами осыпались. Жила у нас на краю села, у самого оврага, Нина Петровна. Женщина тихая, трудолюбивая, из тех, на ком земля держится. Всю жизнь она в огороде да у плиты. Руки у неё были - сплошь узловатые корни, землей въевшейся пахли да укропом. Дочка у неё, Леночка, в городе устроилась. Большая начальница стала, вечно с телефоном, вечно спешит. Приезжала редко, дай Бог раз в полгода, и всегда - как на иголках. Помню тот день, как сейчас. Я мимо шла, давление хотела Нине померить, слышу - шум у ворот. Лена приехала, на своей машине блестящей. Багажник открыт, а Нина Петровна, маленькая, в платке пуховом, всё норовит туда банки поставить. - Мам, ну куда?! - голос у Лены звонкий, резкий, как стекло бьется. - Я же просила! У меня прошлые стоят, плесенью покрылись! Я не ем это! Не ем! Нина замерла с банкой помидоров в руках. Стоит, прижала её к груди, как ребенка малого. Глаза растерянные, виноватые. - Леночка, доча, так ведь свои же, домашние... С чесночком, как ты любишь... - Мама! - Лена аж ногой топнула, и сапог её дорогой в грязи нашей зареченской увяз. - Мне некогда с банками возиться! Мне в спортзал надо, у меня диета, а ты всё со своим салом да соленьями! Забери! Выхватила она у матери эту банку, да так резко, что рассол внутри вспенился, и сунула ей обратно в руки. Потом села в машину, дверью хлопнула - будто выстрелила. И уехала, только брызги полетели. А Нина Петровна так и осталась стоять у калитки. Плечи опустились, платок сбился. Смотрит вслед машине, а в глазах - такая тоска немая, что у меня аж сердце защемило. Подошла я к ней, говорю: - Ниночка, пойдем в дом, холодно же. А она на меня посмотрела, улыбнулась жалко так, одними губами: - Ничего, Семёновна. Это она просто устала. Работа у неё важная. А помидоры... помидоры я в погреб спущу. Пригодятся еще. Ох, милые мои, если бы мы знали, сколько времени нам отмерено, разве ж мы бы так жили? После того отъезда Лены Нина Петровна совсем сдала. Я к ней часто заглядывала. Вижу - бледная ходит, за сердце держится, одышка мучает. Говорю ей: - Нина, собирайся, в районную больницу повезу. Нельзя шутить со здоровьем. А она только отмахивается: - Некогда мне, Семёновна. Огурцы пошли, потом лечо крутить надо, потом грибы пойдут. Не могу я лежать. - Да для кого ты крутишь-то? - не выдержала я однажды. - Лена твоя носа не кажет, банки не берет! Себя пожалей! Нина посмотрела на меня строго, вытерла руки о передник и говорит тихо, но твердо: - Мать, Семёновна, на то и мать, чтобы ждать и готовить. Авось, придет время - распробует. И ведь как заведенная работала. Ночами свет на кухне горел. Идешь мимо - а там пар валит, крышки звенят, запах маринада на всю улицу. Она как будто торопилась куда-то. Как будто боялась не успеть. Зайдешь к ней - а она над банками колдует. И не просто закатывает, а что-то пишет на бумажках, клеит. Я спрашиваю: - Сорта, что ли, подписываешь? - Сорта, Семёновна, сорта... - отвечает, а сама прячет глаза. Ох, бабья доля... Чуяло её сердце, видимо. Не зря говорят, что перед уходом человек старается все дела земные завершить. Случилось это в начале декабря. Тихо было в селе, только дым из труб столбами стоял. Позвонила мне соседка, баба Шура, кричит в трубку: - Семёновна, беги! Нина упала, не встает! Я накинула тулуп, схватила чемоданчик - и бегом, насколько ноги мои старые позволяют. Прибежала, а там… Лежит Нина Петровна на кухне, прямо у плиты. В духовке пирог догорает, гарью пахнет. А она уже всё... Ушла. Лицо спокойное, светлое, будто прилегла отдохнуть после смены тяжелой. Инсульт обширный. Мгновенно всё случилось. Пришлось мне Лене звонить. Руки трясутся, номер набираю, а в горле ком стоит. - Алло? - голос недовольный, деловой. - Лена... - говорю. - Нет больше мамы. Тишина в трубке повисла. Страшная тишина, ватная. Только слышно, как у неё там, в городе, кто-то смеется на фоне, музыка играет. А потом - короткие гудки. Приехала она быстро. Сама черная вся, лица нет, губы в нитку сжаты. Не плакала. Всё распоряжалась: гроб заказать, поминки организовать, машину на кладбище. Чётко, сухо, как на совещании своем. Люди шептались: «Ишь, каменная какая, слезинки не проронила». А я видела - её трясет изнутри, как струну натянутую. Того и гляди - лопнет. Похоронили Нину Петровну достойно. Снег падал хлопьями, мягкий такой, пушистый. Укрыл холмик, будто одеялом. Лена стояла у могилы, смотрела в яму и всё теребила перчатку кожаную, пока та по шву не лопнула. После поминок дом опустел. Гости разошлись, соседки посуду помыли и тоже по домам разбрелись. Осталась Лена одна в пустой избе. Я зашла к ней вечером, проведать. Дверь не заперта. В доме холодно - печку-то никто не топил с утра. Запах ладана, воска и сырости. Нежилой дух, тяжелый. Лена сидела за кухонным столом, в шубе своей, не раздеваясь. Перед ней - пустая тарелка. - Семёновна, - говорит, и голос глухой, как из подпола. - А поесть что-нибудь есть? Я с утра маковой росинки во рту не держала. На поминках кусок в горло не лез, а сейчас... так есть хочется, аж желудок сводит. Стыдно-то как... Мама умерла, а я есть хочу. - Чего ж стыдного, милая, - вздохнула я. - Жизнь - она свое берет. Живым - живое. Посмотри в холодильнике. - Пусто там, - махнула она рукой. - Соседки всё раздали, чтоб не испортилось. Думали, я сразу уеду. Она встала, прошлась по кухне. Открыла один шкафчик - пустые крупы. Открыла другой - только соль да спички. И тут взгляд её упал на люк в полу. Тяжелый такой, с кольцом кованым. Погреб. - Там должно быть, - сказала она тихо. - Мама же... она же всегда туда всё носила. Потянула она кольцо. Скрипнули петли ржавые, пахнуло оттуда холодом, землей и... чем-то родным, пряным. Укропом, смородиновым листом, летом ушедшим. - Я спущусь, - сказала Лена. - Ты посиди, Семёновна, я сейчас. Я осталась наверху, слышала только, как скрипят ступеньки под её ногами. Потом щелкнул выключатель, зажегся свет внизу. Тишина стояла минуту, может, две. А потом я услышала звук... Странный такой. Будто зверь заскулил. Или ребенок заплакал, который потерялся. - Мама... Мамочка... - донеслось из подпола. Я, забыв про больные колени, кинулась к люку, спустилась вниз. Батюшки мои… Стоит Лена посреди погреба. А вокруг - стеллажи. От пола до потолка. И на них - банки, банки, банки. Сотни банок! Огурцы, помидоры, компоты, варенья, салаты. Словно сокровищница Али-Бабы, только вместо золота - мамин труд. Но не это Лену подкосило. Она стояла у дальней полки, держала в руках баночку с малиновым вареньем и рыдала в голос, размазывая тушь по лицу. Я подошла ближе, пригляделась. На банке был наклеен кусочек белого лейкопластыря. А на нем маминым почерком, корявым, дрожащим, выведено: «Леночке, когда простудится. С чаем пить обязательно!» Я глянула на другие банки. У меня аж очки запотели. На банке с хрустящими огурчиками: «На юбилей, 35 лет. Закуска мировая!». На трехлитровой банке с компотом из вишни: «Внукам моим (когда будут). Без косточек, я проверяла». На салате из перца: «Зятю, чтоб любил крепче». А на той самой банке с помидорами, которую Лена тогда отвергла, надпись свежая, совсем недавняя: «Когда будет грустно и одиноко. Мама рядом». Лена читала эти надписи, переходила от полки к полке, гладила холодное стекло. - Она знала, Семёновна... - шептала Лена, захлебываясь слезами. - Она знала, что уйдет. Она мне на пять лет вперед еды наготовила. Я орала на неё, банки швыряла, а она ночами стояла, ноги больные топтала, подписывала... Чтобы я поела. Чтобы я, дура городская, поела нормальной еды... В углу, на старой этажерке, лежала тетрадка в клеточку. Лена открыла её. Там - рецепты и даты. И последняя запись: «Сердце совсем жмет. Боюсь не успеть грибочки доделать. Леночка их страсть как любит со сметаной. Господи, дай мне сил еще на недельку, а там и помирать можно». Лена осела на земляной пол, прижала к себе банку с помидорами, уткнулась в неё лицом и завыла как маленькая девочка, у которой отобрали самое дорогое. Долго мы там сидели. Я не лезла, давала ей выплакаться. Горе - оно ведь как гной, должно выйти, иначе отравит. Потом Лена затихла. Вытерла лицо рукавом шубы. Посмотрела на банку в своих руках. - Открыть надо, - сказала хрипло. - Мама велела, когда грустно. Мы поднялись на кухню. Лена, не снимая шубы, нашла открывашку. Руки у неё дрожали, но она справилась. Щелкнула крышка, и по кухне поплыл запах - чеснок, укроп, листья хрена. Запах детства, запах дома, запах маминой любви. Тот самый, который ни с чем не спутаешь... Лена взяла вилку, достала помидор - красный, тугой, кожица аж лопнула. Положила в рот. Зажмурилась. И по подбородку её потек розовый сок, капая прямо на дорогую норковую шубу. А она даже не заметила. Она ела жадно, торопливо, словно голодала неделю. Хватала помидоры один за другим, заедала их черным хлебом, который я нашла. Хрустела чесноком, вылавливала укропные зонтики. - Вкусно, Семёновна... - шептала она с набитым ртом, и слезы снова катились, смешиваясь с рассолом на губах. - Господи, как же вкусно. Я же забыла совсем... Она подняла банку и, запрокинув голову, выпила рассол через край. До последней капли. Взгляд у неё прояснился. Щеки порозовели - то ли от еды, то ли от тепла, что разлилось внутри. Та «начальница» исчезла. Передо мной сидела просто дочь. Уставшая, осиротевшая, но... живая. И сытая. Лена подняла глаза к потолку, туда, где темнели старые иконы в красном углу, и сказала тихо, но так, что, казалось, весь дом услышал: - Мам, спасибо. Я поела. И знаете, мои дорогие... В этот момент половица в сенях скрипнула. Тихонько так, ласково. Будто кто-то невидимый вздохнул с облегчением и пошел спать, убедившись, что дитя накормлено и больше не плачет. ….. Весна в том году выдалась ранняя, бурная. Снег сошел, ручьи зазвенели, скворцы прилетели - шум, гам, жизнь кипит! Иду я как-то мимо дома Нины Петровны. Думаю: надо бы проверить, не протекла ли крыша, Лена ключи мне оставила на всякий случай. Гляжу - а ворота открыты. И машина стоит знакомая. Захожу во двор - батюшки! Лена! В старой маминой куртке, в резиновых галошах, стоит посреди огорода. Волосы в хвост собраны, лицо без косметики, живое такое, веснушчатое. А в руках - лопата. Увидела меня, расплылась в улыбке: - Ой, Семёновна! Заходи! А я тут это... грядку под зелень копаю. - Ты?! - я аж руками всплеснула. - Сама? - Сама, - смеется. - Тяжело, оказывается, с непривычки. Звонила тете Гале, спрашивала, когда редиску сажать. Говорит - пора. Она воткнула лопату в землю, вытерла пот со лба. - Не смогла я, Семёновна, дом продать. Риелтор приезжал, начал носом крутить: тут подкрасить, там забор покосился... А мне вдруг так обидно стало. Думаю: тут мама каждый гвоздик знала, тут мои помидоры в подвале живут... Как я это чужим людям отдам? Они же не поймут. Они же просто выкинут, а это... это лекарство. Она теперь каждые выходные приезжает. Дом ожил. Занавески постирала, крыльцо поправила. Грядки, конечно, у неё пока кривые выходят, но старается девка. Соседи помогают - кто советом, кто рассадой. А в погреб она спускается как в храм. Берет одну баночку и везет с собой в город или тут ест. Говорит: «У меня сегодня день сложный был, открою мамин салат "для бодрости"». Бережет она их. Растягивает. Там ведь запасов на пять лет, а любви в них вложено - на целую вечность. Недавно иду вечером, смотрю - свет у нее в окнах горит теплый, желтый. Дым из трубы идет ровненько. И так на душе спокойно стало, так хорошо. Лена теперь тоже учится соленья крутить, по маминым рецептам из тетрадки в клеточку . Говорит: «Хочу научиться. Чтоб, когда у меня дети будут, они тоже знали, какова на вкус мамина любовь. А то магазинные - они ведь пустые, без души». Если по душе пришлась история - заходите еще, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам. Для меня каждая ваша подписка - как кружка горячего чая в долгий зимний вечер. Очень жду вас. Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, комментарий и подписку. Автор: Валентина Семеновна, «Записки сельского фельдшера» #рассказы

Мой муж вернулся с корпоратива другим человеком. Часть 2 финал – Бытовой рассказ с юмором Когда муж звонит и говорит «я настоящий», а на твоём диване сидит его точная копия с тоской в глазах и тостами с авокадо на столе, начинаешь подозревать, что вселенная задолжала тебе объяснение...

Две сестры Жили-были две сестры. Старшая Валя - красавица, успешная, богатая. Младшая Зойка - горькая пьяница. Насчёт красоты к тому времени, о котором идёт рассказ, уже нечего сказать было: 32-х летняя Зойка больше на древнюю старуху была похожа. Сама тощая, лицо синюшно-опухшее так, что и глаз не видно, тусклые волосы, давно не знающие ни мыла, ни расчёски грязной паклей торчали в разные стороны. Валю упрекнуть не в чем, немало приложила времени и денег, пытаясь вытащить сестру из трясины алкоголизма: в дорогие клиники её возила, к бабкам-колдуньям - всё бесполезно. Купила ей квартирку уютную, но оформила на себя, чтобы Зойка за бутылку не променяла. Через полгода из обстановки в квартире оставался только грязный матрас, на котором и лежала умирающая сестра, когда Валентина пришла к ней попрощаться, так как уезжала за границу на ПМЖ. А Зойка уже и говорить не могла, силы были только приоткрыть глаза и через щелки между опухших век увидеть на фоне грязного, давно немытого окна неясный силуэт. Рядом валялись пустые бутылки, которыми щедро делились с Зойкой местные пьянчуги. Не смогла Валентина бросить сестру, как потом жить с этим? Совесть замучает. Решила она для очистки этой своей совести увезти Зойку к тетке в деревню. С теткой Ольгой сестры почти не общались, знали только, что есть у покойной матери сестра, которая много лет назад навещала их, привозя деревенские гостинцы: варенье, румяные душистые яблоки, сушеные грибы. Помнила Валя только название деревни. Подумала: на похороны не звали, значит, скорей всего, тётка жива. Попросила помочь знакомого мужчину, завернули Зойку в одеяло, уложили на заднее сиденье машины и поехали в деревню Самоварово. Деревню нашли, дом тетки Ольги тоже нашли. Да и что там искать-то было: четыре жилых домишки - вот и вся деревня. Зойку в одеяле уложили на теткину кровать, Валентина выложила на стол деньги со словами: помирает она, а мне ехать надо, тёть Оля. Деньги на похороны - может приеду когда, чтобы хоть могилку найти. Тут и на оградку и на памятник хватит. И ключ от Зойкиной квартиры тетке отдала. А кому ещё-то? От чая отказалась и уехала... Тетка Ольга, 68-летняя, ещё бодрая одинокая женщина, развернула Зойку, убедилась, что та ещё дышит и пошла кипятить самовар. Пока самовар грелся, она нарезала в термос сушеной травки из холщовых мешочков, всыпала каких-то ягод, потом заварила всё кипятком и оставила настояться, плотно закрыв крышку. Три дня она поила Зойку травяными настоями с мёдом, почти насильно вливая в рот чайной ложечкой каждые полчаса. Даже ночью. На четвертый день в рацион добавила молоко своей козы Марты. Тоже чайной ложкой. Потом в ход пошли овощные отвары и куриный бульон. Курицы у тетки тоже были свои. Немного, всего семь, но она не пожалела и двух пустила на бульоны для умирающей племянницы. Через месяц только Зойка самостоятельно смогла сесть в кровати. Тетка Ольга её стала на саночках в баню возить (зима уже была), закутает в платок пуховый да в одеяло и везёт. А в бане тоже разные травки заварены и Зойку этими настоями тетка Ольга мыла. А потом волосы Зойкины расчешет и они пахнут травой и летом... Одинокая тётка Ольга вложила всю свою нерастраченную любовь и заботу в племянницу и выходила её. Вот так, чайной ложечкой вливая в умирающую Зойку вместе с настоями частички своей доброй души. Дорогие клиники и колдуны не смогли спасти погибающую девушку, а родная тетка смогла. Зойка выжила. Окрепла от вкусного, пахнувшего клевером молока козы Марты, от утренних нежных омлетов из свежайших яиц. Волосы стали шелковистые и блестящие. На щеках появился румянец. И оказалось, что она красавица с голубыми глазами. Потихоньку стала помогать тетке по дому, потом и в хлеву: научилась доить Марту, собирала каждое утро свежие яица. Еду они готовили простую, почти всё со своего огорода. Зойка, вернувшись с того света, не вспоминала свою прошлую жизнь, ей нравилась эта, новая, с чистого листа. Она стала видеть, как встаёт утром солнце, как бегут по небу белые облака, как распускаются весной цветы.А в прибрежных зарослях местной речки появилась утка с маленькими утятами и Зойка ходила их кормить булкой. А ещё у неё открылся один талант. Тетка Ольга научила девушку вязать крючком. Сначала Зойка вязала салфеточки, потом они съездили с теткой в город, накупили много разных мотков шерсти и Зоя стала вязать большие пушистые шали с удивительными узорами. Посыпались заказы на необыкновенную красоту. Зойка стала хорошо зарабатывать. Через три года красавица Зойка увезла любимую тётю из глухой деревни Самоварово в тихий городок на берегу тёплого моря, где сложив теткины сбережения и свои - за продажу эксклюзивных шалей, купила для них небольшой уютный домик с маленьким садом. По утрам коза Марта, доставку которой специальным фургончиком оплатила Валентина, сорвав с нижних веток яблони очередное яблоко, неспеша пережевывает его и задумчиво смотрит на море. Там, в теплом море, недалеко от берега купаются две любимые ею женщины. А знаете, что самое замечательное в этой истории? Она реальная. Автор : Gansefedern #рассказы

«Старая дура!», - так сказала себе одна женщина средних лет в желтом платье. Золотистое платье с пуговками на ней было надето, с рюшами. И в этом нарядном платье она шла по скверу под дождём и дрожала от холода. Платье все промокло, а подол был забрызган грязью. И грязные мокрые листья прилипали к лаковым «лодочкам». Листья тоже были желтые, а стали грязно-бурыми. Как и платье. И волосы намокли, смешно висели, как у первобытного человека Оци. Зато слез было не видно под дождем. Дождь - удобная штука все же, когда плачешь. Это женщина сходила первый раз на свидание. Познакомилась в сети и отправилась на рандеву. И для этого свидания с весёлым, энергичным, материально независимым мужчиной купила это дорогущее платье. Она обнаружила, что ей надеть-то нечего! За сорок пять лет ничего не нажила из нарядов. Вот она и купила это платье. С рюшами, кружевами, пуговками. Золотистое и похожее на платье принцессы. Это ей так сказали в магазине. На самом деле, довольно вульгарное платье. Это ей сказал мужчина, с которым она в кафе встретилась. Он мало говорил. Смотрел оценивающим взглядом, заказал две чашки кофе, а сам поглядывал на часы и на дверь. И сквозь зубы отвечал на вопросы, вроде: «какой чудесный сегодня денёк, не так ли?». Не понравилась ему дама. На фотографии она получше выглядела. Помоложе и постройнее. А у неё было столько надежд. Это же первый раз такое - настоящее свидание. То есть, в юности были свидания, но это было давно очень. И по-детски. А сейчас она очень увлеклась. И купила на все свои деньги платье. И туфли. И за свою красоту в салоне заплатила. Истратила все сбережения. Потому что она - старая дура! Так она себя называла. И этот мужчина, наверное, так ее называл. Только дура могла напялить такое платье и попереться на свидание с мужчиной. Непонятно, на что надеясь… Она шла до метро через сквер. И дождь портил ее платье. Золотистое платье, которое становилось как листья - бурым. Кончилось лето, кончилась молодость. Деньги кончились и надежды. И тут к женщине подошёл мужчина с бородой и сказал: «Вы совсем промокли! Сейчас испортится ваше дивное платье, оно же удивительного цвета! Зонта у меня нет, поэтому позвольте, я буду держать над вами этюдник. Он будет вроде крыши». И они пошли вместе под дождём. Женщина сил не имела на споры. И молча согласилась нелепо передвигаться с этюдником над головой. От которого толку мало было, конечно. И художник путался под ногами немного. Попробуйте идти, держа ящик над чьей-то головой, - очень неудобно. Зато они дошли до метро, а потом зашли в кафе согреться и отдохнуть. Тяжело нести над кем-то этюдник! В общем, они познакомились и художник написал картину «Осень плачет»; эту даму в слезах и в платье. Продал картину за хорошие деньги и они снова пошли в сквер, этюды писать. А потом в кафе. А потом полюбили друг друга. Потому что кому-то мы не нравимся. И платье наше кажется им вульгарным и безвкусным. Ну и что? Зато другим мы так нравимся, что они готовы защищать нас от дождя. Нести этюдник над головой и картины с нас писать. Платье одно и то же, женщина одна и та же; а люди разные. И кому-то мы нужны и предназначены для счастья. Так что платье купить однозначно надо. И туфли. И в салон сходить. И надо надеяться на встречу, даже если наступила осень. Это золотая осень. Она очень красива и полна возможностей… Автор: Анна Кирьянова@ #АВТОРСКИЕРАССКАЗЫ

Слова волонтера заставили меня похолодеть: «Он не пытается играть. Он пытается заключить сделку». В то утро я пришел в приют с совершенно конкретной целью. Я хотел щенка. Чистый лист. Никакого багажа, никакого тяжелого прошлого, никаких шрамов на сердце. Я целенаправленно шел мимо вольеров со взрослыми собаками, стараясь не смотреть в их умоляющие глаза. Но вдруг я замер. Вольер 58. Огромный пес с массивной головой и суровым видом — из тех, кого большинство людей обходят стороной не задумываясь. Граф не лаял. Не бросался на сетку. Увидев меня, он побежал вглубь вольера, схватил что-то в зубы и вернулся. Это был старый плюшевый енот. Грязный, пожеванный, чудом держащийся в одном куске. Пес осторожно просунул игрушку сквозь прутья. Его хвост вилял так сильно, что дрожало все тело. Он издал тихий, робкий, но полный надежды писк, не отрывая от меня взгляда. Я спросил девушку-волонтера: «Он хочет, чтобы я бросил игрушку?». Она грустно покачала головой. «Нет. Он предлагает вам обмен». Оказалось, что его семья просто оставила его здесь. И этот енот был единственной вещью, которая у него осталась. С тех пор каждый раз, когда кто-то останавливался у его вольера, Граф предлагал свой единственный лучик света. Он искренне верил, что если отдаст самое дорогое, что у него есть, этого будет достаточно, чтобы купить себе дом. В этот самый момент мимо прошла семья с двумя малышами. Граф весь просиял. Он еще сильнее прижал енота к сетке, словно умолял: «Пожалуйста, я хороший, у меня есть чем заплатить». Но мать оттащила детей. «Нет, милый, этот страшный. Пойдем посмотрим лабрадоров». И они ушли. Граф не залаял. Не заскулил. Он просто выронил енота на холодный бетон, положил на него свою тяжелую голову и тяжело вздохнул. Он отдал всё, и этого оказалось недостаточно. Именно в ту секунду я понял, что больше не хочу чистый лист. Я хотел сердце, которое знает, что значит быть выбранным. Я опустился на колени перед 58-м вольером. «Я принимаю сделку, приятель», — сказал я. Я даже не пошел смотреть на щенков. Когда дверцу открыли, он не выскочил наружу. Он бережно взял своего енота, посмотрел на меня и замер в ожидании. Я пристегнул поводок и прошептал: «Пошли домой». Прошло три года. Граф, бывший узник 58-го вольера, теперь спит на моем самом дорогом одеяле. Сорок килограммов чистой любви. У него есть целая корзина новых, дорогих игрушек, но они ему не интересны. Каждую ночь он всё так же засыпает в обнимку с тем потрепанным енотом. Но теперь есть одно отличие: он больше никому не предлагает его в обмен на любовь. Он спокойно кладет на него голову, зная, что ему больше никогда не придется торговаться за то, чтобы остаться. Он дал мне порванную игрушку. А я получил лучшего друга в своей жизни. Это был лучший обмен в моей жизни. Если вы тоже верите, что взрослые собаки заслуживают второго шанса, оставьте сердечко в комментариях. Потому что иногда спасаем не мы. Спасают нас. #рассказы

Нежданные гости Субботнее утро совершенно бездарно началось с ливня. Он, что есть дури, лупил по крыше, время от времени рассыпаясь сумасшедшей дробью по подоконнику. «В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит», - мелькнула по краю сознания мысль. Но непонятно по какой причине Джек почему-то покинул свою утепленную, защищенную от ветров и дождей будку и шумно возился на крыльце, нервно повизгивая. Мужа рядом не оказалось. Я смутно помнила, как посреди ночи гремела и полыхала гроза. И, кажется, звонил телефон. Брошенная на подушку записка сообщала, что он уехал к соседям. Значит с Джеком надо было разбираться самой. - Ну, и что такого происходит, если хорошо воспитанный, взрослый культурный пес ведет себя столь странным и неподобающим образом? - ворчала я, нашаривая ногой тапки. Накинув на ночнушку плащ, я выглянула на крыльцо. Ну разумеется, кто еще, кроме Джека тут мог быть? Пес виновато отворачивался, как это делают все собаки и маленькие дети, еще не научившиеся врать. И чего это мы так раскаиваемся? - Что ты еще натворил? «Что еще» обнаружилось прямо под могучими лапами верного сторожа. «Оно» смотрело на меня, мокрое и жалкое. - Господи, ты кто? – вырвалось у меня, хотя вряд ли можно было ожидать ответа от непонятного, ни на что не похожего существа. Впрочем, некоторое сходство, пожалуй, было. Больше всего незваный гость походил на покрытый длинной мокрой грязно-желтой шерстью мяч. Волосатый «мяч» смотрел на меня круглыми и очень печальными глазами. Словно в ответ на вопрос, существо открыло неожиданно большой, чуть не вполтуловища, рот с целым частоколом зубов и что-то просипело. «Ой, мамочки!», - мне чертовски захотелось сбежать обратно в постель и сделать вид, что это наваждение просто приснилось. Но как же тут сбежишь, если на тебя умоляюще смотрят четыре глаза: пришельца и Джека, ожидающего одобрения. Похоже, родной «начальник охраны» не усматривал никакой угрозы в этом странном создании и зачем-то продолжал мокнуть на крыльце. Кто бы это ни было, похоже, оно нуждалось в помощи. - Ну, заходи, - пригласила я, пропуская незваного гостя в прихожую. Существо пошевелилось. Оказалось, у него все-таки есть какие-то конечности, спрятанные в густой шерсти. Сделав пару шажков, оно повернулось к Джеку и снова издало странный сиплый звук. Тот приподнялся и из-под его живота выкатились еще три «колобка» - уменьшенные копии существа. - Ты еще и с детьми! – я посторонилась, придержав рукой дверь. Убедившись, что лохматые колобки больше в его помощи не нуждаются, Джек помчался в будку, не забыв как следует отряхнуться перед входом. В самом деле, не гоже приличному, хорошо воспитанному псу тащить в дом сырость. В доме было уютно. Несколько дней назад, когда лето окончательно закончилось, муж включил отопление и теперь от радиаторов шло приятное тепло. Большой колобок немедленно устремился к ближайшей батарее и тихонько заворковал, призывая детей присоединиться к нему. Вся четверка тут же устроилась под радиатором, пытаясь согреться и просушить вымокшую до последней ворсинки шерсть. Похоже, первая проблема решена. Но раз у этих чудиков есть зубы, значит они должны что-то есть. Хотелось бы знать, что именно. Я, признаться, чувствовала себя весьма неуютно, имея в доме четверку непонятных зубастых созданий. Ладно, попробуем предложить то, что есть, а там поглядим. Наскоро приведя себя в порядок, я кинулась к холодильнику. Так, изобилия вовсе не наблюдается. Суббота, базарный день. Купленное раньше уже подъели, а новое нужно ехать и покупать. Но кое-что, конечно, нашлось. Я разложила на подносе початую пачку творога, плюхнула в пиалу ложку сметаны и нарезала кубиками остатки сыра. Украсив поднос горбушкой хлеба, яблоком, маринованным огурчиком и парочкой помидоров-шерри, я направилась к колобкам. Большое существо выкатилось мне навстречу и что-то пискнуло. Я поставила поднос перед ним и на всякий случай отошла в сторону. Мало ли, что ему, зубастому, захочется укусить. Но опасалась я зря. Гость, или, скорее, гостья, внимательно оглядев подношения, остановилась на сметане и твороге. Попробовав угощение и найдя его подходящим, она позвала детей, до сих пор носа не казавших из-под теплого радиатора. Те немедленно выкатились и в мгновение ока пожрали весь имеющийся в наличии творог и сметану. Мамаша подняла на меня глаза и забурчала, видимо требуя добавки. Творога больше не было. Я притащила всю оставшуюся сметану и завалявшуюся в холодильнике баночку ванильного пудинга. К моему удивлению пудинг тоже пошел на ура. Уничтожив его, мамаша принялась за сыр, который видимо был твердоват для детишек. «Что же, с такой диетой мы, пожалуй, справимся», – с этой мыслью я стала собираться на рынок. Наевшиеся и отогревшиеся колобки выглядели вполне симпатичными: высохшая шерсть оказалась красивого «солнечного» цвета. Она струилась, переливаясь и даже их зубищщи уже не казались такими страшными. - Ну, все в порядке? – я подошла к мамаше, чтобы забрать изрядно опустевший поднос. Та в ответ подняла не голову, скорее «лицо», с большими, как черные пуговицы глазами и снова заворчала в ответ. Похоже, она меня понимала гораздо лучше, чем я ее. Ей явно требовалось что-то еще, но я никак не могла догадаться, что именно. На всякий случай поставила рядом плошку с водой. Из вежливости сделав пару глотков, та снова уставилась на меня, явно добиваясь еще чего-то. «Валенок», - вдруг подумала я. В сознании совершенно отчетливо появилась картинка добротного большого валенка, притиснутого к радиатору. Разбираться, как и почему валенок пришел на ум, я не стала. Куда важнее показался факт, что никаких валенок в доме не было и в помине. Сроду валенки в доме не водились. Однако, вероятно, ей нужно какое-то гнездо, дом, куда можно поместить детей и знать, что они в безопасности. Так, чем можно решить проблему гнезда? Что есть такого, что похоже на валенок? Так и не найдя аналога, я пошла по пути наименьшего сопротивления. Старая-престарая кофта, сделанная из странного, похожего на войлок материала, должна была превратиться в валенок. Свернув ее в подобие изогнутой трубы и заколов для верности парой английских булавок, я положила новоиспеченный «валенок» на пол: - Ну, Варька, так подойдет? Во как! Оказывается, пока я уворачивала кофту, гостья уже получила имя и оно очень ей шло. Самодельным валенком Варька осталась довольна. Она подтащила его поближе к батарее и развернула «входом» от двери. «Это чтобы на детей не дуло», - догадалась я. Оглядев конструкцию и еще пару раз что-то поправив, она осталась довольна результатом. Дети тут же получили команду «спать» и отправились в гнездо. - Ну ладно, вы тут отдыхайте, а я пошла, - попрощалась я с Варькой, на всякий случай закрывая дверь в комнаты. Варька смерила меня взглядом, показав, что понимает мою хитрость и оскорблена недоверием, однако, смирилась и тоже полезла к детям отсыпаться. Кто бы ни были эти странные существа, похоже, им крепко досталось этой ночью. Как бы там ни было, жизнь в доме начинала налаживаться. Выспавшаяся Варька благосклонно приняла вечернюю порцию творога и сметаны и не возражала, когда муж протянул руку и погладил ее. «Гладь, пожалуйста, - говорили ее глаза, - только детей не трогай». Детей трогать, конечно, никто не стал. Убедившись, что гости ни в чем не нуждаются, мы отправились спать. За ночь дождь уже прекратился и так хотелось еще поспать в тишине, но… утро снова началось с Джека. - Да что такое творится с этим псом, - ворчал муж, поднимаясь. - На Варькиных детей не наступи, - напомнила я вслед. - На них наступишь, как же, вон они, по всей прихожей раскатились, - в голосе звучала улыбка. Долго сердиться он, к счастью, никогда не умел. Мы выглянули на крыльцо, и я испытала некоторое дежа вю: Джек снова сидел на крыльце, а между его могучих лап спрятался мокрый понурый колобок. Если бы не Варька, выскочившая вместе с нами на крыльцо, и не то, что новый колобок был несколько больше ее, можно было подумать, что мы попали в день сурка. Но нет, отличий много. Новый колобок оказался не только большим, но и больным, что ли. Один бок у него был черным и почти безволосым и двигался он, странно прихрамывая. Варька кинулась к нему, как к родному. Впрочем, похоже, так и было. Она ворковала и смотрела на меня умоляющими глазами, прося разрешения пустить в дом еще одного члена семьи. Отказать было совершенно невозможно. - Идите, конечно, - не сговариваясь, хором произнесли мы с мужем. Оба колобка немедленно просочились у нас между ног и ринулись к радиатору. Джек с воскресной сарделькой и чувством выполненного долга покинул крыльцо. Честно говоря, было очень трогательно смотреть, как малыши увивались вокруг большого, явно где-то пострадавшего колобка и как мамаша пыталась оберечь его раненый бок. - Где это тебя так? – я присела возле радиатора, пытаясь понять, могу ли я чем-нибудь помочь. «Пожар», - мелькнуло в голове. - Соседский хутор вчера сгорел, - озвучил и развил мысль муж, получивший, видимо, ту же идею. – Ты забыла? Правда, как я могла забыть! Прошлой ночью загорелся соседний хутор. Туда-то на помощь и умчался ночью муж. «Молния прямо в дом попала. Не уберег», - сипло мяукнул большой колобок. А может мы просто догадались, что он хочет сказать. - А ты кто? – по-детски наивно не удержалась я от вопроса. - Домовые мы. Я – Федя, а она – Варька. Это наш дом сгорел. Из-под радиатора донесся полу-взох, полу-всхлип. Я с ужасом представила себе, грозовую бурную ночь, как молния бьет прямо в дом, и как бегут все, кто куда, спасаясь от ревущего в темноте огня. И как Варька и ее малыши бегут под проливным дождем через лес, перебираясь через пни и коряги. Хорошо еще, что Джек их впустил. «Да и вам спасибо», - Федя словно знал, о чем я подумала. – «А я оплошал…» Он снова горько вздохнул. - И вовсе не оплошал! Семью спас, хозяевам тоже пропасть не дал. Небось, до самого конца оставался, сделал все, что мог! А дом, ну что дом. Страховку получат и новый отстроят. Ты молодец, парень, просто герой! - Муж был очень убедителен. - Дать тебе сыру? Сыр исчез под радиатором. - Ну поправляйся. Варька, ты, если что, говори, не стесняйся. Мужик у тебя – что надо, будем вместе спасать. Варька благодарно почесалась о ногу. Утром, перед работой, я принесла поднос со свежим творогом и сметаной. Домовята еще спали в валенке из старой кофты, а Федя так и сидел под радиатором. Правда, сыр он за ночь все-таки съел. К вечеру муж где-то раздобыл пару валенок. Он приволок их и, гордый и довольный собой, поставил возле радиатора. Варька рассмотрела их, но решила гнездо не менять. Зато Федя обрадовался. Он запихал валенок под радиатор, чтобы было тепло и аккуратно влез в него, стараясь не повредить раненый бок. «Молока бы», - услышала я мысль из валенка. И я принесла молоко. Жизнь очень быстро вошла в колею. В конце концов, какая сложность накормить с утра не только Джека, но и семью домовых? Нужно просто поставить на поднос плошку молока, творог и ломтики сыра. Дверь в комнаты я больше не закрывала. Да и к чему? Домовые на то и домовые, чтобы бродить по всему дому, наводя там уют и порядок. И хотя к нашему возвращению все уже сидели по своим валенкам, я то и дело замечала желто-оранжевые отблески там, куда добавила уюта хлопотливая Варька. Вскоре Федя пошел на поправку. В какой-то из выходных он вылез из валенка и вышел к нам в кухню к завтраку. Обожженный бок уже начал заживать, он больше не был черным, там потихонечку стала пробиваться желтая шерстка. - Спасибо, хозяева, за приют. Пойду я, пожалуй. - Куда? Муж укоризненно покачал головой в ответ на мое любопытство. Но Федя вовсе не обиделся: - Обратно пойду. Там новый дом начинают строить, хочу присмотреть, чтобы все в порядке было. Возразить было нечего. На то и домовой, чтобы дом беречь. - А Варька, а дети? - Они у вас пока поживут. А как дом построим, Варьку с детками домой заберу. Куда же без семьи. И я почему-то загрустила. Вроде бы все было правильно, Федя с семьей вернется туда, откуда пришел. Но только как же теперь мы будем жить без этих чудных маленьких колобков, создающих желто-оранжевую радость! Федя понял и это. - Мы не все уйдем. Наш старшенький – Тема – с вами останется. И, уже повернувшись к двери, добавил: - Я ему валенок свой передам.

Ангел-хранитель. Мистическая история.

СВАТЫ Галина минут сорок стояла у витрины антикварной лавки. Женщина рассматривала разные вещицы, и никак не могла сделать выбор. — Вам помочь? — улыбнулся приятный старичок. — Даже не знаю… Думаю, мне уже никто не поможет! — тяжело вздохнула покупательница. — Понимаете, завтра у меня знакомство со сватами. Они очень богатые люди, а сваха известная художница и любительница антиквариата. Я так волнуюсь! — Почему? Такое замечательное событие. Я помогу вам выбрать хороший подарок! — успокаивал женщину седовласый старик. — Вы не понимаете! Мой муж работает всю жизнь электриком, я мастером в ЖЭКе. О чем нам говорить с художницей и бизнесменом? — Ничего страшного в этом нет! Проще всего найти общий язык с художником. Попросите сваху показать картины, а дальше, просто восхищайтесь ее творчеством. Уверен, вы сразу подружитесь! — засмеялся мужчина. Хозяин антикварной лавки помог Галине и с выбором подарка. Мужчина посоветовал приобрести замечательную шкатулку из бронзы и фарфора, с ручной росписью. Женщина купила недешевую вещицу, и поблагодарила старика за помощь. По дороге домой Галина купила себе новое платье и туфли. Женщина очень волновалась перед завтрашней встречей. С одной стороны, она радовалась, что у сына будет большое будущее. Ведь отец невесты пообещал взять Рому к себе на фирму, и сделать своим замом. А с другой стороны, понимала, что они совсем разные люди. — Сынок, ты обедал? — спросила Галина, придя домой. — Мне некогда, мамуль. Много работы накопилось, — произнес Ромка, не отрываясь от компьютера. — У тебя всегда много работы! Я уже полгода прошу тебя найти в «одноклассниках» мою подругу детства, а тебе все некогда! — упрекнула Галина. — Мать, ты требуешь практически невозможного. Знаешь, сколько Людмил Ивановых в соцсетях? Нужно несколько месяцев проверять все профили, к тому же, половина из них без фото… Как предлагаешь найти твою Людочку? — усмехнулся парень. — Да ну тебя! — махнула рукой мать. — У тебя всегда все сложно! Мы так хорошо дружили с ней в детстве: сидели за одной партой, делились самым сокровенным. Была бы она сейчас рядом, обязательно поддержала меня в такой не простой ситуации… — Мама! Я тысячу раз объяснял, родители Катюши очень простые люди! Не нужно боятся встречи с ними. — Конечно, у нас же все простые люди живут во дворцах и имеют собственные галереи! — сказала с сарказмом Галя. — Не буду с тобой спорить. Завтра сама во всем убедишься. — Да. Если не грохнусь в обморок раньше времени… Рома тяжело вздохнул, и продолжил работу. Он знал, что если мать что-то втемяшит себе в голову, то спорить бесполезно. На следующий день, Галя с самого утра побежала в парикмахерскую. Сделав сногсшибательную прическу и одев новое платье, женщина почувствовала себя немного уверенней. Но, вся ее уверенность вскоре улетучилась. — Боже мой! Какие владения! Рома, у наших сватов даже конюшня есть и площадка для гольфа? — испугано поинтересовалась женщина. — Мать! Прекращай! Я тысячу раз повторил, что они обычные, простые и добродушные люди! — разозлился парень. — И правда, Галя, заканчивай! Познакомимся сейчас, а там видно будет. Если бы они были заносчивы, то не позволили бы дочери выйти замуж за сына электрика, — произнес Николай. — У них наверное и прислуга есть? — стояла на своем женщина. — Конечно есть! Но не прислуга, а помощник по дому. Посуди сама, как один человек может справится, с таким большим хозяйством и домом? — ответил Роман. — Ну да, ну да… — с иронией ответила мать. Машина остановилась у больших ворот. Встречать сватов вышел сам хозяин дома. — Здравствуйте! Меня зовут Борис. Как доехали? Очень рад нашему знакомству! Боря по-панибратски обнял будущих сватов и повел в дом. Галина с Николаем, первый раз видела такую роскошь и великолепие. — А где же хозяйка дома? — спросил Николай, держа в руках огромную корзину роз. — Сейчас придет. У нее пироги горят, побежала на кухню. Да вы присаживайтесь, чувствуйте себя как дома. Ведь не чужие люди, сваты как никак! — улыбнулся Борис. «Надо же, такая важная дама, и сама пироги печет!» — подумала Галя. — Добрый день! — Галина услышала мелодичный, до боли знакомый голос. Оглянувшись, женщина увидела хозяйку дома, и чуть не лишилась чувств. Перед ней стояла подруга детства. — Людочка! Это ты?! — радостно воскликнула Галя, и бросилась в объятия подруги. — Галина! Родная моя! Я же тебя много лет уже ищу! — произнесла Людмила, заплакала от счастья. Женщины смеялись и плакали от радости, никого не замечая вокруг. Их мужья и дети смотрели с удивлением на двух женщин, которые на первый взгляд казались совершенно разными. Худенькая, в простеньком сарафане хозяйка дома, и статная, в красивом наряде и с изумительной прической гостья. — Галя, ты такая элегантная и красивая. Не то, что я. Совсем нет времени на себя, — улыбнулась Люда. — Ой! Это же я к тебе на встречу вырядилась. Знала бы ты Людочка, сколько я нервов своих потратила. Как же я боялась нашей встречи! — Милые дамы, мы конечно очень рады встрече давних подруг, но шашлык стынет, а мы очень голодные! — произнес Борис. — И правда, пойдемте к столу! — пригласила Люда. — Видишь мама, я все-таки нашел твою Людочку, — засмеялся Рома. — А ты ехать сюда боялась! Я же говорил, ваши сваты очень простые и добрые люди! — Ты прав сынок! О такой свахе, я даже мечтать не смела! — засмеялась Галина. Катя подошла к Роме, и обняла парня: — Замечательно! Я так боялась своей свекрови. Знаешь, я всю жизнь слушала мамины рассказы о подруге Галочке. Складывается впечатление, что я очень хорошо знаю твою маму. — Аналогичная ситуация! — засмеялся Ромка... Автор: Милана Лебедьева@ #АВТОРСКИЕРАССКАЗЫ

Жизнь в подарок (18). Окончание Сандро стал белым-белым: похоже, никто и никогда не разговаривал с ним подобным тоном. Татьяна подумала, что князь сейчас просто лишится чувств и упадёт, но он неловко отступил в сторону, прислонился к стене и закрыл глаза. Княжна громко постучала в дверь: – Откройте! Здесь Татьяна Романова. Через несколько долгих и невыносимо томительных секунд дверь отворилась. Татьяна вошла, и маленький, юркий светловолосый офицер тут же запер за ней дверь. Княжна обежала взглядом небольшой кабинет, в котором было около двадцати вооружённых солдат и офицеров. К своему удивлению, она увидела здесь того самого высокого худощавого мужчину, который помог ей поймать карету на Балтийском вокзале в день её приезда в Петроград – он оказался одним из приближённых к Колчаку офицеров. Градов тоже был здесь. Татьяна скользнула глазами по лицу Сергея и перевела взгляд на Верховного правителя. Колчак в напряжённой позе сидел за столом, перед ним на зелёном сукне лежал револьвер и большой лист бумаги, на котором было что-то написано. Глубокая морщина пересекала высокий бледный лоб адмирала, большие серые глаза, окружённые тёмными кругами, были уставшими. – Здравствуйте, Ваше Высочество! – Колчак встал и в знак приветствия поклонился княжне. Они долго смотрели друг другу в глаза, словно подтверждая взаимное доверие – как тогда, в Омске. Затем адмирал взял со стола лист бумаги, исписанный крупным, почти каллиграфическим почерком, и протянул его княжне: – Татьяна Николаевна, этим рескриптом я передаю Вам всю полноту власти. Храни Вас Бог! *** … – Со времён Екатерины II не было женщины на российском престоле, – Ольга смотрела на сестру странным взглядом, в котором смешивались удивление, страх и восхищение. – Ну, я не рвалась на трон. И Екатерина II ведь как-то справлялась. Вот и я постараюсь. Старая императрица, которая примчалась в Царское Село сразу же, как только узнала ошеломляющие новости, встала, подошла к младшей внучке, трижды перекрестила её и поцеловала в обе щёки: – Храни тебя Бог, Танечка, и помогай тебе Бог! – глаза Марии Фёдоровны блестели от слёз. Первым указом молодая, ещё некоронованная императрица переименовала Петроград в Санкт-Петербург – чтобы не путаться и не палиться. *** Унылый ноябрьский день перевалил за середину, за высокими окнами лил бесконечный осенний питерский дождь. – Всё, Сергей, надо ехать – дел много, – Татьяна аккуратно застегнула платье. – Может быть, кофе попьём? – Сергей пытался под любым предлогом задержать любимую. – Некогда. У меня на столе папка документов, которые нужно изучить, и завтра два министра придут с докладами, а ещё нужно заехать на примерку коронационного платья. – Таня… – Градов положил руки ей на плечи и заглянул прямо в лицо. – Если нужно поставить точку – скажи прямо. Я понимаю – принцы и герцоги со всего мира… И положение тебя обязывает… Она улыбнулась и приложила палец к его губам, призывая к молчанию: – Принцы и герцоги обойдутся. Дай мне немного времени. – Когда будет готово коронационное платье? – застёгивая рубашку, спросил Градов, чтобы сменить тему. – Надежда Ламанова обещала, что к концу ноября платье будет готово, но монахини-вышивальщицы Иоанновского монастыря говорят, что им нужно примерно четыре месяца на то, чтобы вышить платье и расшить его золотом, серебром и жемчугом. Сергей помог Татьяне надеть шубу, она поцеловала его на прощанье: – Не провожай меня – не нужно лишний раз светиться перед охраной. – Таня, ты смешная: все и так всё знают. Она взглянула на него своими лучистыми серо-голубыми глазами и улыбнулась: – Ну, если все и так всё знают, то проводите меня, полковник. *** – Ну, хватит, Оленька, хватит! – молодая императрица крепко обняла плачущую сестру. За окнами Александровского дворца стеной валил снег и дул пронизывающий, колючий январский ветер. Сёстры только что вернулись из Великокняжеской усыпальницы с печальной церемонии перезахоронения останков царской семьи. – Ты лучше расскажи мне, Оля, кто этот молодой офицер, с которым ты всю осень ездила на верховые прогулки? Княжна встрепенулась в объятиях сестры, слегка отстранилась от неё и посмотрела на императрицу округлившимися от удивления глазами: – Таня, это же князь Дмитрий Петришевич! Ты что, не узнала его? Мы с ним танцевали на балах в Зимнем и иногда играли в теннис… – Князь сильно изменился – я его не узнала, – императрица встала и отошла к окну. – Мы все сильно изменились после всего пережитого, – тихо ответила Ольга. – Князь Петришевич сделал мне предложение... – Ты согласилась? – Татьяна повернулась и пристально посмотрела на старшую сестру. Та робко кивнула. – Поздравляю! – императрица радостно обняла смущённо улыбающуюся княжну. – Значит, скоро быть свадьбе! *** – Оля, нам действительно нужно приглашать на коронацию всех этих людей? – молодая императрица почти со страхом в который раз перечитывала бесконечные списки приглашённых. – Таня, ну это же первые лица государств, и большинство из них – наши родственники… – Ладно, – Татьяна сдалась, – но беседами с гостями ты занимаешься. У меня в день коронации не будет на них ни времени, ни сил. – Хорошо, я поговорю с бабушкой, и мы вместе займёмся гостями. «Вот и отлично – хотя бы спалиться меньше шансов будет», – императрица улыбнулась сестре и пошла примерять коронационное платье и зубрить молитвы. В день коронации, 18 апреля 1920 года, в Успенском соборе было не протолкнуться – сплошное море голов. Татьяна, бледная и сосредоточенная, облачённая в великолепное серебристо-серое платье из драгоценной парчи, сплошь расшитое золотом, серебром и крупным жемчугом, нервно сглотнула, когда под громкий перезвон колоколов на её голову опустилась тяжёлая корона. *** В открытое окно врывался тёплый июньский ветер. Императрица аккуратно поставила на стол любимую свадебную фотографию. Скоро уже четырнадцатая годовщина их с Сергеем венчания будет. А тогда, в сентябре 1921, все вокруг удивлялись и шушукались… Многое вместили эти годы: рождение двух сыновей и дочери, суд над тремя палачами царской семьи – Яковом Юровским, Петром Ермаковым и Степаном Вагановым, которых нашёл и арестовал следователь Николай Соколов, свадьбу любимой сестры Ольги и рождение трёх племянниц, старшую из которых назвали Татьяной в её честь, смерть старой императрицы… Мысли Татьяны прервал лёгкий скрип открывающейся двери. – Мам, мы с папой уже велосипеды выкатили. Ждём тебя! – старший сын, одиннадцатилетний наследник престола, цесаревич Андрей Сергеевич Романов, как всегда без стука ворвался в её рабочий кабинет. – Да иду я, иду! – императрица с явным облегчением встала из-за заваленного документами стола, потёрла виски. Сегодня за завтраком она обещала старшим детям велосипедную прогулку в парке и, конечно, сыновья об этом не забыли. Сейчас, пока спит маленькая дочка, самое время для прогулки. Сергей со старшим, Андреем, нажав на педали, сходу укатили вперёд, а Татьяна и младший, семилетний Кирилл, никуда не спешили, наслаждаясь каждой минутой этой летней прогулки. Листья деревьев – свежие, яркие, умытые вчерашним дождём – танцевали под порывами лёгкого июньского ветра. Две рыжих белки сошлись в сражении за шишку. Кирилл остановился, залюбовавшись пушистыми красавицами. – Где вы там потерялись? – ветер донёс до Татьяны голос мужа. – Поехали, сын, а то папа с Андреем нас потеряли. …Во дворец они вернулись через несколько часов – усталые и довольные. Андрей и Кирилл, съев по порции мороженого, тут же побежали в Кленовую гостиную – играть, вместе с ними ушел и Сергей, а императрица, в одиночестве выпив кофе, поднялась наверх – в комнату дочери Софьи. Вся в шёлке и кружевах, двухлетняя малышка сладко спала в своей нарядной деревянной кроватке. Татьяна, склонившись над дочерью, нежно поцеловала её в щёчку, перебросилась парой фраз с няней и пошла в Кленовую гостиную. Дети играли с оловянными солдатиками на шкуре белого медведя, Сергей, устроившись на диване, читал газету. – Вы здесь будете? – Татьяна подошла и поцеловала мужа. – Тогда я распоряжусь, чтобы пятичасовой чай подавали сюда. – Ты придёшь с нами пить чай? – Не знаю, как получится. У меня важная встреча. Императрица приказала подавать пятичасовой чай в Кленовую гостиную и пошла к себе в кабинет. Через час у неё была назначена встреча с генералом Павлом Павловичем Родянко, возглавлявшим особое Разведывательное отделение. «Сегодня 22 июня, до Великой Отечественной осталось ровно шесть лет. Дай Бог с ней разминуться», – подумала императрица, взглянув на календарь. Генерал Родянко явился вовремя – минута в минуту. Его удивительная пунктуальность всегда изумляла Татьяну. – Здравствуйте, Ваше Величество! – Здравствуйте, Павел Павлович! Генерал прошёл в кабинет и сел за стол напротив императрицы, показывая всем видом, что готов слушать. Татьяну всегда поражало, что этот высокий несколько грузный человек умеет двигаться легко и бесшумно, словно тень: как сказал однажды императрице Родянко, разведчики бывшими не бывают. – Павел Павлович, у меня к вам дело исключительной важности, – понизив голос, почти шёпотом заговорила императрица. – Здесь – она протянула генералу свёрнутую в трубку записку, – имя человека, который должен быть ликвидирован. Желательно, чтобы это выглядело как несчастный случай. К сожалению, фотографии его у меня нет. Родянко развернул записку. Там значилось: «Адольф Гитлер, 45-46 лет, Германия». Генерал внимательно прочёл записку, сложил её и положил в карман. – Не беда, Ваше Величество, фотографии мы сыщем. – Всё, Павел Павлович, я вас не задерживаю, можете идти. Она успела на пятичасовой чай, и это был удивительно тёплый, семейный вечер. В тот вечер, после семейного чаепития и игр с сыновьями, императрица впервые всерьёз задумалась о судьбе Татьяны – настоящей княжны Татьяны Романовой. Она представила юную двадцатиоднолетнюю девушку, попавшую в чужое тело, в другой век, в незнакомый мир, где у неё нет ни единой родной души – и ужаснулась. О чём она только думала? Подарила новую жизнь, называется. А нужна ли юной княжне такая жизнь? В тот вечер императрица допоздна засиделась в своём кабинете: весь пол был усеян обрывками исписанной бумаги – она писала письма в будущее. *** «На цифре «один»… тебя как будто… ударят в живот… ты окажешься в другом времени… в другом теле», – говорил пугающий голос, звучавший в голове юной княжны. Удар в живот был довольно болезненным. Спустя пару секунд в лёгкие ворвался прохладный, свежий воздух. Дышалось легко, как будто после грозы. Татьяна жадно вбирала в лёгкие воздух и в панике скользила руками по мягкой, ворсистой поверхности капсулы. Всё вокруг было зелёным. Она поднесла руки к глазам и едва удержалась от крика – ногти были покрыты чем-то ярко-синим, и это были не её руки и не её ногти. Девушка потёрла один ноготь, второй, но ничего не вышло – странная синяя краска прочно держалась на ногтях. Внезапно раздался мягкий щелчок, капсула медленно открылась. – Зоя Кирилловна, у вас всё в порядке? – обратилась к Татьяне молодая рыжеволосая девушка. «Зоя Кирилловна… Мне говорили, что меня будут так звать», – княжна проглотила застрявший в горле комок и кивнула. – Отлично! Тогда аккуратно выходите из капсулы. Девушка осторожно села. Голова кружилась, руки дрожали, ноги, как оказалось, почти не держали – она дважды едва не упала, пока шла до стула. У стула стояли странные белые ботинки. Княжна обулась, непослушными пальцами кое-как завязала шнурки. – Зоя Кирилловна, с вами точно всё в порядке? – с тревогой спросила её девушка. – Может быть, кофе? – Лучше воды. Вода оказалась в странном бумажном стаканчике, но княжна решила ничему не удивляться. Пока она медленно, маленькими глотками пила воду, руки перестали дрожать, голова перестала кружиться – душа привыкала к новому телу. Когда Татьяна оказалась на улице, ей тут же понадобилась скамейка – от всего увиденного, от какофонии пугающих, резких звуков ноги отказались её держать. К счастью, скамейка нашлась быстро. Княжна опустилась на неё и, дрожа всем телом и не замечая текущих по щекам слёз, долго смотрела на огромные, причудливой формы здания, на машины, яркие неоновые вывески. Вдруг на одном из рекламных щитов засветилась яркая алая надпись: «29 июня 2111 года. Понедельник. Температура 31˚ С. Время 17:03. Доброго Вам дня». Татьяна в ужасе закрыла лицо руками, чтобы не видеть эту страшную надпись. Теперь она плакала навзрыд. Зачем она согласилась? Что она будет делать здесь одна, в этом пугающем, незнакомом мире? – Женщина, что с вами? Вам нужна помощь? – Татьяна отняла руки от лица и сквозь пелену слёз увидела высокую, странно одетую девушку с длинными фиолетовыми волосами, которая держала на поводке маленькую белую собачку. – Я… Я… Мне нужно такси! – княжна, наконец, вспомнила нужное ей слово. – Я сейчас вызову такси, – ответила девушка и, вытащив из сумки какой-то странный маленький предмет, уткнулась в него. Машина подъехала через пару минут. Татьяна со страхом посмотрела на огромную чёрную блестящую штуковину, но вышедший из такси водитель открыл перед ней дверь, предлагая садиться, и она, пересилив себя, села в салон. Княжна протянула водителю найденную в кошельке записку с написанным на ней адресом, и через десять минут они были у цели. Татьяна дала водителю найденную в кошельке купюру и стала затравленно оглядываться, не зная, как открыть дверь. Таксист заметил её растерянность, открыл дверь и помог выйти из машины. О сдаче с крупной купюры странная пассажирка и не заикнулась. Княжна с трудом нашла нужный ей подъезд – его номер был написан на бумажке. Она бы, наверное, никогда не догадалась, как открыть дверь в подъезд, но, на её счастье, из него вышел парень в странных штанах с дырками на коленях и с миниатюрной чёрной собачкой на поводке. Татьяна вошла в подъезд. Не осмелившись войти в лифт, она долго поднималась по лестнице на свой семнадцатый этаж, с полчаса возилась с ключами у двери, пока каким-то чудом не открыла замок. Дверь захлопнулась у неё за спиной, зажёгся свет. Княжна повернулась к большому – от пола до потолка – зеркалу, и дорогая коричневая кожаная сумочка выпала у неё из рук. Из зеркала на неё смотрела высокая, темноволосая, с короткой стрижкой женщина в длинном бордовом платье и странных белых ботинках, с золотой цепочкой на шее. У неё были большие, выразительные серо-зелёные глаза, красивые тёмные брови, ухоженная кожа. Княжна подошла вплотную к зеркалу, коснулась своей щеки и заплакала. Женщине, в теле которой она сейчас жила, было, похоже, за пятьдесят. Да, она была стройной и подтянутой, в отличной форме для своего возраста, но пятьдесят – в любом случае не двадцать один. Княжна опустилась на пол у зеркала и зарыдала. Она плакала, сидя на полу – долго, горестно, почти беззвучно, а потом поднялась, не разуваясь, прошла в одну из комнат, оказавшуюся спальней, и упала на кровать. Татьяна не заметила, как провалилась в тяжёлый, глубокий сон. На следующий день княжну разбудил голод. Проснувшись и немного поплакав, она прошла на кухню, где было множество незнакомых ей предметов. К счастью, в хлебнице лежали свежие пряники, и, трижды прочитав оставленную на столе записку, она даже смогла вскипятить чайник. Выпив кофе, Татьяна прошла в самую большую комнату и осмотрела её. Она нашла на столе странные разноцветные карточки из непонятного материала, каждая из которых лежала на маленьком листочке бумаги, на котором были написаны какие-то цифры. Карточки трогать она не стала – оставила там, где они лежали. Днём кто-то настойчиво звонил в дверь, но Татьяна не открыла – она прочитала записку хозяйки тела о том, что к ней должны прийти Зоины подруги, чтобы помочь привыкнуть к этому пугающему миру, но страх оказался сильнее: княжна побоялась открыть дверь. В тот вечер она осмелилась принять ванну, а на следующее утро умудрилась открыть холодильник. А потом… потом Татьяна потеряла счёт дням: все они были до ужаса однообразны: она просыпалась, завтракала и, лёжа в постели, плакала до вечера, с небольшими перерывами на еду. Княжна понимала, что рано или поздно продукты в холодильнике закончатся, и ей придётся выйти из дома, но боялась об этом даже думать… *** Тщательно закрыв изнутри дверь своего рабочего кабинета в Екатерининском дворце, тридцатичетырёхлетний российский император Андрей III Романов осторожно поставил на стол большую серебряную шкатулку, украшенную изящным вензелем императрицы Татьяны Романовой. Сегодня, 3 июля 2111 года он забрал эту шкатулку из Государственного банка Российской империи, в ячейке которого она хранилась 176 лет – с июня 1935 года. Шкатулку эту задолго до своей смерти поместила в ячейку прапрапрабабушка императора Андрея III – императрица Татьяна Романова. В своём завещании она указала, что хранящаяся в Государственном банке шкатулка должна быть вскрыта 3 июля 2111 года её потомком, находящимся в это время на престоле Российской империи – лично и без посторонних глаз. Император достал из бумажника изящный серебряный ключ и открыл шкатулку. Крышка легко откинулась, внутри обнаружился чуть потемневший от времени большой конверт. Андрей Александрович внимательно осмотрел его, но никаких пометок на нём не было. Внутри обнаружились два других конверта, поменьше. На одном из них знакомым, чётким, почти каллиграфическим почерком прапрапрабабушки было написано: «Вскрыть потомку моему 3 июля 2111 года, лично». Второе письмо было адресовано… Великой княжне Татьяне Николаевне Романовой, проживающей в Москве, на улице Неглинной, дом 18, квартира 178. Император моргнул. Потом ещё раз моргнул, потом протёр глаза и потёр лоб, отложил в сторону конверт, адресованный загадочной княжне, и вскрыл тот, который был адресован лично ему. «Здравствуй, мой дорогой неизвестный потомок! Я пишу это письмо, чтобы спасти от страшного одиночества девушку, рождённую в конце XIX века и по моей прихоти в одночасье попавшую в век XXII – туда, где у неё никого и ничего нет. Речь идёт о Великой княжне Татьяне Романовой, дочери Николая II, твоей прапрапрабабушке. Случилось так, что я, 54-летняя москвичка Зоя Кирилловна Липинская, 2057 года рождения, попав из XXII века в начало XX века, живу здесь в теле Великой княжны и под её именем. Мне хотелось спасти её от смерти, и я это сделала – как умела и как могла. Теперь я хочу спасти её от одиночества, и прошу тебя, мой неизвестный потомок – помоги ей освоиться там, куда её занесло, и окружи вниманием и заботой. В теле 54-летней москвички Зои Кирилловны Липинской сейчас живёт душа твоей прапрапрабабушки – Великой княжны Татьяны Романовой. 22 июня 1935 года. Александровский дворец, Царское Село». Подписи не было – вообще никакой. Видимо, автор письма-исповеди не хотела подписываться ни именем императрицы Татьяны Романовой, ни своим настоящим именем из XXII века. Андрею Александровичу стало не по себе. Он аккуратно сложил письмо, положил его в стоявшую на столе старинную бронзовую пепельницу и поджёг. *** В дверь звонили, не переставая – настырно и нагло. Княжна зажала уши, чтобы не слышать громкие, резкие переливы звонка, и решила не открывать. Тогда неведомые визитёры стали стучать в дверь, и она услышала, как громкий мужской голос произнёс её имя – такое родное и привычное: – Татьяна Николаевна! Ваше Высочество, откройте! Она бросилась к двери и дрожащими руками открыла замок. За дверью обнаружился высокий мужчина средних лет и маленькая худощавая женщина неопределённого возраста. Бледное, обрамлённое короткими тёмными волосами лицо женщины оживляли большие, умные, цепкие зелёные глаза. Незваные гости были одеты в какую-то странную одежду. Они вошли в квартиру, и высокий незнакомец тут же запер входную дверь на замок: – Ваше Высочество, здравствуйте! Татьяна Николаевна, нам нужно поговорить наедине, – негромко сказал он. Худенькая спутница незнакомца, быстро сняв странного вида обувь, молча ушла на кухню, а нежданный гость и Великая княжна прошли в зал и сели в два глубоких кожаных кресла. – Татьяна Николаевна, разрешите представиться: я – ваш прапраправнук, император России Андрей III… Она испуганно взглянула на него, стремительно побледнела и уронила голову на спинку кресла. – Мария, воды! – громко крикнул Андрей Александрович. Из кухни прибежала маленькая темноволосая женщина, Татьяна почувствовала, как её губ коснулся твёрдый краешек чашки и через силу сделала глоток. В голове слегка прояснилось. – Татьяна Николаевна, может, мы отложим этот разговор до другого раза? – Нет! – она вцепилась обеими руками в руку прапраправнука. Тот что-то шепнул женщине, и та исчезла. – Мы можем продолжать? Княжна подняла голову и через силу кивнула. – Я только вчера узнал о том, что с Вами приключилось – я получил письмо от женщины, которая прожила жизнь в вашем теле под именем императрицы Татьяны Романовой… – А моя семья? – слабым голосом спросила княжна. – Отец, мама, сёстры, брат? – Вся Ваша семья была расстреляна в Екатеринбурге в июле 1918 года. Вся, кроме Ольги и… и Татьяны. – Не обманула… Она меня не обманула… Она сказала, что моя семья будет расстреляна, и сказала, что хочет меня спасти, – княжна заплакала. – Вы сейчас говорите о Зое Кирилловне Липинской? – Да. Она сказала, что её так зовут. Она – хозяйка этого тела, в котором я сейчас живу. – Ей удалось восстановить монархию в России. Татьяна пристально посмотрела в лицо собеседника и вдруг громко вскрикнула, потому что увидела на его лице знакомые глаза – большие голубые глаза Николая II. – У Вас глаза моего отца! – Мне все об этом говорят. – Расскажите мне о ней… о Зое… о женщине, которая прожила жизнь в моём теле, – попросила княжна. – Она была коронована 18 апреля 1920 года. 24 сентября 1921 года она вышла замуж за полковника Сергея Ивановича Градова – тогда это было очень смело. В семье родилось трое детей – Андрей, Кирилл и Софья. Её первенец, впоследствии ставший российским императором Андреем I – мой прапрадед. Она умерла в 67 лет, в августе 1964 года, во сне, от остановки сердца, через полтора года после смерти мужа, к которому была очень привязана. Всю жизнь она была дружна со старшей сестрой Ольгой, которая пережила её на три года… Княжна глубоко вздохнула и закрыла лицо руками. – Татьяна Николаевна, Вы сможете всё это увидеть своими глазами в кинохронике, а сейчас я хочу предложить Вам следующее: Мария, женщина, которая приехала сюда со мной – старшая фрейлина. Ей тридцать семь лет, она закончила Смольный институт с золотым шифром, как одна из лучших в выпуске. Мария – надёжный человек и умеет держать язык за зубами – редкое качество для женщины. Если Вы согласны, она останется тут с Вами – Мария будет жить с Вами сколько потребуется и поможет адаптироваться к современной жизни. Что касается документов – Вы сможете получить новый паспорт и жить под своим именем… При этих словах императора княжна впервые улыбнулась. – Да, я согласна. Мне одной будет сложно разобраться во всём. – Хорошо, договорились. А сейчас, Татьяна Николаевна, я хочу передать адресованное Вам письмо. Его написала Зоя Кирилловна Липинская, жившая под именем императрицы Татьяны Романовой – он протянул княжне небольшой, слегка пожелтевший от времени конверт. – Это письмо ждало встречи с Вами 176 лет. Когда прочтёте… нет, Вы вряд ли сможете его уничтожить, я не буду даже просить об этом. Просто спрячьте его хорошенько. Татьяна взяла в руки конверт и разрыдалась, увидев, что на нём написано её имя. Фрейлина принесла ей воды, и через некоторое время княжна успокоилась. – Татьяна Николаевна, здесь – деньги на первое время, – Андрей Александрович положил на стол пухлый бумажник. – А это, – император показал женщине небольшой странный предмет, – мобильный телефон. Мой номер уже забит в него… – Забит? – Записан. Мария объяснит Вам, как пользоваться телефоном. Вскоре император ушёл, сославшись на неотложные дела и пообещав, что вскоре они увидятся снова. В комнату зашла фрейлина и спросила княжну, не нужно ли ей чего. Татьяна покачала головой и сказала, что хочет остаться одна. Дрожащими руками она распечатала конверт. «Здравствуй, Танечка! Я очень хотела тебя спасти – и спасла, как смогла и как получилось. Я понимаю, что тебе будет трудно и одиноко в том незнакомом, чужом времени и мире, и надеюсь, что тебе помогут. Постарайся быть счастливой! В том времени, в котором ты оказалась, есть интернет, компьютер и мобильные телефоны (знал бы кто, как я тут по ним скучаю!), можно слетать туристом на Луну. Я, Танечка, так и не слетала на Луну, а ты слетай обязательно. Живи и будь счастлива! Спасибо тебе за Ольгу – она чудесная, мы с ней поладили. Зоя. 22 июня 1935 года. Александровский дворец, Царское Село». Княжна несколько раз перечитала это коротенькое письмо, а затем спрятала его в лежащий на столе томик Лермонтова. Укрывшись одеялом, она впервые за несколько дней не заплакала перед сном. Она постарается быть счастливой. Очень постарается. КОНЕЦ ПОВЕСТИ #ЛегкоеЧтение источник  

Что скрывали за бетонной стеной в Карельской тайге в 90-х? Егерь раскрыл всю правду.