Аномалии мистика и не только

Внезапный визит бывшего мужа и его молодой жены

Консервы. Говорят, что когда-то заключённые, бежавшие из северных лагерей, брали с собой консервы. Эти консервы не надо было тащить в заплечных мешках. Они бежали рядом сами. Очень удобно, очень. Когда в бескрайней тайге нечем было поживиться, консерву съедали. Консерва до последнего не догадывалась о том, что её участь - быть съеденной. И взяли-то её с собой только для этого. Консерва просто бежала со всеми на волю. * * * * * Жутко? Ну да. Ну что ж, всё как в жизни. А у вас есть консервы? Есть. Почти у каждого в жизни была такая консерва.Вскрыть, если наступит голод. Сожрать. Выкинуть пустую баночку. И бежать дальше. И каждый, наверняка, хоть раз в жизни был консервой сам. * * * * * Вот Сашка. Живёт с Аней. Она два года ждёт его с работы, готовит ему жрать и делает массаж перед сном. Она смотрит на него тепло. Думает, когда же... Хочет ребёнка. Он всё ещё надеется вернуться к бывшей жене, которая ушла от него три года назад. Аня всё это время бежит рядом и не знает, что она просто консерва. * * * * * Вот Лёшка. Он полтора года ждёт. Ждёт, пока Маринка ему позвонит. И хотя бы предложит выпить вместе кофе. О большем ему даже мечтать страшно. Она звонит иногда раз в месяц, иногда в два. И тогда он седлает свою субару и три с половиной часа мчится по жутким дорогам. Мчится в другой город. В котором живёт Марина. Она может выйти и встретить его, а может и просто отморозиться. Да, она, конечно же, знает, что ему ехать к ней три с половиной часа. В те моменты, когда ему всё же удаётся её увидеть, она плачется ему в жилетку. Её снова бросил женатый любовник. Он бросает Марину с периодичностью раз в месяц. Иногда в два. Потом он, конечно же, возвращается. Иногда возвращается за те три с половиной часа, которые Лёшка мчится к Марине. Именно поэтому Марина иногда просто не берёт трубку, когда Лёшка приезжает. Лёшка спал с ней всего два раза, полтора года назад. Он тогда уже решил, что она ему нужна. Сильно-сильно. С первой ночи. Так бывает. Когда всё остальное без этого человека как бы теряет смысл. Поэтому он берёт трубку, когда она звонит. Он ничерта не может с этим сделать. И так тоже бывает. Марина, наверняка, понимает, что вряд ли к ней будут мчать из другого города три с половиной часа исключительно из дружеских чувств. Но это её консерва. Вскрыть, если наступит голод. Сожрать. Выкинуть пустую баночку. И бежать дальше. Впрочем, она ведь тоже консерва. Для человека, который пользует её пять лет, заслоняя собой лучшие Маринкины годы, говорит о любви, но всё никак не уходит от жены... * * * * * Или Ксюха. Могла б давно построить жизнь. Но последние шесть лет, раз в полгода, недельки на две, на горизонте появляется Вова. Её Вова. Её. Уставший от жизни, в очередной раз в ком-то запутавшийся, клянущийся в том, что наконец-то понял, всё-всё понял, и нет в мире места лучше, чем с Ксюхой рядом. Он исчезает не внезапно. Последние дни перед уходом он придирчив, ему всё не нравится и всё не по нутру. В эти дни Ксюха вся внутри сжимается, потому что понимает: он снова исчезнет. Она будет ждать, она тоже ничерта не может с этим поделать. Она верит, что однажды он останется. Он не спешит убеждать её в обратном. Иногда у неё будет кто-то появляться. Так, ничего серьёзного. Она ведь знает, что где-то есть Вовка. Он вскроет Ксюху, когда наступит голод. Сожрёт. Выкинет пустую баночку. И побежит дальше. Екатерина Безымянная #авторскиерассказы

Ты меня сгубила, доченька.

Здоровавьич Валерка не любил бабушку Людмилу Васильевну. Она всегда кричала. Даже на маму. Отец говорил, что это из-за глухоты, но в свои шесть лет мальчик уже отличал громкий голос от брани. Валерка не считал бабушку ведьмой, так как не верил в магию. Но он боялся пришельцев, маньяков и призраков. Как-то раз Людмила Васильевна велела ему порезать картошку на кухне. Пока мальчик орудовал огромным и неудобным ножом, старуха крутила мясо на старой советской мясорубке. С того дня в голове малыша засел образ карги-расчленительницы. Квартира Людмилы Васильевны на Васильевском Острове с пятью комнатами и узким коридором напоминала малышу лабиринт. Ее наполнял особо резкий старческий запах. Валера гостил у других стариков, но никогда не сталкивался с такой вонью. Валерка не любил бабушку, но ему приходилось иногда жить у нее по несколько дней. Отец постоянно уходил «по делам», мама болела и все чаще в речах взрослых мелькало слово развод. Мальчика отправляли то к дяде Пете и тете Вере, то к бабушке и дедушке по маме, то к Людмиле Васильевне. В первый раз к бабушке он отправился со страхом, во второй раз со слезами, а на третий раз отцу пришлось за ним бежать метров сто – от двора-коробки до перекрестка. Предчувствие его не обмануло. Людмила Васильевна первым делом отобрала телефон, а потом запихнула в свою удушающе-пыльную комнату. Перед приходом внука она готовила мясо, мыла куски под водой, и от этого ее руки были холодные и скользкие. – Сиди и играй в кубики. Если будешь хорошо себя вести, то посмотрим телевизор. Те-ле-ви-зор. Тебе все ясно? Валерка потупил взгляд. Первый класс за плечами, какие кубики. Но возражать мальчик боялся, да и вряд ли бабушка знала про машинки на пульте управления и Контер-страйк. – Чего гримасы корчишь, балда? Скучно? Ну ладно, извиняй меня, старую! Забыла я кой-чего! Холодные пальцы схватили запястье мальчика. Людмила Васильевна повела внука в дальнюю комнату. Раньше с бабушкой жили дядя Петя с тетей Верой, а еще дядя Яша. У них имелись свои комнаты. А дальняя комната обитателей не имела. Она всегда стояла запертой, и мальчик бывал там прежде лишь пару раз, когда Людмила Васильевна искала там какие-то вещи. Эту комнату еще называли кладовкой. Валерке хорошо запомнились здоровая метла у двери, огромный выцветший глобус, рога, старый неработающий холодильник и высокие, словно панельные дома, книжные шкафы. Бабушка остановилась у массивного, соприкасавшегося плотно с полом, полинявшего и рассохшегося, бледно-зеленоватого цвета дивана – Суй руку! Мальчик испуганно оглянулся на старуху. – Сюда руку суй, балда! – бабушка указала на щель между подлокотником и сиденьем. Внук безропотно подчинился: в его памяти промелькнули пощечины Людмилы Васильевны, которые так щедро она дарила. Тоненькая ручонка погрузилась во внутренности дивана чуть ли не по локоть. Спустя мгновенье кто-то пожал ладошку Валеры. Так крепко трясли руку мальчика его дяди или папины знакомые. Малыш в страхе отпрянул. – Не бойся, трус несчастный! Это Здоровавьич, твой новый друг. – Он там, в диване? – Да! Это для тебя! Чтоб ты не шалил! Я тебе и солдатиков дам, и папины машинки, и экскаватор. Сиди тут и играй, хорошо? Валерка давно мечтал о папиных машинках, ярких, гремящих и дребезжащих. А пластмассовые одноцветные солдатики вызывали восторг сильней, чем современные фигурки супергероев. Бабушка сняла заветные коробки с игрушками. Вскоре на пыльном ковре пролегли трассы, а затем началось сражение викингов с пещерными людьми. Когда Валерке надоедало командовать в сражении и соревноваться в гонках, он изучал странные предметы в комнате или корешки книг. Иногда малыш совал руку к Здоровавьичу, а тот пожимал ее. Как-то мальчик сдавил ладонь в диване три раза. Ему мгновенно ответили тем же. – Здоровавьич, ты меня слышишь? – крикнул мальчик. – Если да, то пожми три раза, как сейчас! Таинственный жилец кладовки отозвался. Валерка бы поговорил с ним, но не хватало усидчивости, и после пары вопросов мальчик убежал к игрушкам. Четыре дня Валерка провел почти счастливым. Комната со Здоровавьичем не останавливала бабушку, не глушила ее ор, но заходила старуха реже и даже прекратила читать нотации. Да и пыль от старых книг не так душила, как пыль от бледно-красных ковров и вязанных скатертей в спальне Людмилы Васильевны. На пятое же утро мальчик услышал, как бабушка орет по телефону на отца. Она, как и всегда, называла сына Юриком-дуриком и проклинала его жену. Но в конце разговора Людмила Васильевна несколько раз упомянула «балду», и Валерка понял, что его заключение сегодня закончится. – Что разлегся, балда, лентяй! Руки в ноги и иди бирюльки убирай! Не твои игрушки! Папы! Дяди Пети и дяди Яши! Где взял, помнишь? – Ты дала, – пролепетал мальчик. – Вот мне и отдашь! А то развел беспорядок! И так везде! Свет не выключаешь, дверь не закрываешь! Мне Здоровавьич все рассказывает, помни! В этот раз бабушка не оставила внука одного, а нависала над ним, пока тот извлекал из пыльных углов первобытных людей и варягов. Затем старуха велела попрощаться со Здоровавьичем. Но на этот раз рука из дивана не отпустила малыша. Валерка дернулся несколько раз, но его ладонь сжимали крепко, до боли, как сжимал ее как-то раз пьяный дядя Яша. – Отрекись от матери! – строго произнесла бабушка. Валерка помотал головой. В животе холодело, сквозь веки лезли слезы. Через несколько секунд запястье в нескольких точках пронзило что-то острое. Мальчик заорал. Жалил Здоровавьич больнее ос. И тут же на затылок малыша обрушилась длань бабушки. – Отрекись от матери, балда. А то отдам тебя Здоровавьичу! Не ты первый! – О-о-отрекаюсь, – пробормотал малыш. Валерка никогда бы не отрекся от мамы. Но сейчас она была далеко, в волшебном и сказочном Токсово, где не было Здоровавьича и Людмилы Васильевны, но были яблоки и веселый пес Корсар. И никакие бы паршивые руки из диванов не добрались бы до нее. Валерка высвободил руку. На запястье осталось шесть красных точек. Мама часто недомогала. Но как-то раз ее утащил в больницу особо злой и непонятный Валерке недуг. За полгода мальчик успел забыть о Здоровавьиче, но в один из вечеров в его памяти всплыло отречение. Через пару дней бабушка с дедушкой взяли Валеру проведать маму, и он рассказал ей о странном жильце Людмилы Васильевны. – Заяц, тебе уже скоро восемь будет! Это всего лишь сон. – Мам, укусы. – У бабушки Люды ты просто случайно нашел осиное гнездо… И нет у нее пятой комнаты! И никакого Здоровича или Здравича там нет. – Бабушка сказала, что ты умрешь, если я нарушу клятву и буду с тобой общаться. – Ну что ты, не бойся, я просто слегка приболела, – говорила ослабевшая от химиотерапии мама и гладила сына по волосам. Через месяц недуг смог обмануть врачей и убить маму. Валерка остался с отцом. Как-то раз отец захотел его отвести к Людмиле Васильевне, но мальчик убежал. Три часа плутал он по городу, пролез в метро и добрался до дома, где мама когда-то росла. Назад его не отдали. Так он и остался у родни. Ел кашу, ходил в новую школу, читал книги, играл в компьютер и рос. Папа же пил пиво, ходил по друзьям, занимал денег, играл в онлайн-казино, обрастал щетиной. Дядя Яша только пил и обрастал. Дядя Петя много работал, иногда дарил игрушки, распекал братьев. Что делала Людмила Васильевна не знал никто. Когда мальчик Валерка стал пятнадцатилетним подростком Валерой, Людмилу Васильевну зарыли на Ковалевском кладбище. Валера не любил бабушку и не хотел смотреть на ее погребение, но он пошел вместе с дядей Яшей и отцом. При виде ее сморщенного лица ему чудился запах старческого пота. Через несколько дней Валера направился в бабкину квартиру. Ключ он стянул у отца, когда того затащила в сон водка. Он чувствовал себя героем то ли компьютерной игры, то ли аниме. Много лет назад зло убило близких героя. Герой был мал. Теперь герой вырос и готов мстить. Одновременно подросток ощущал себя то ли сталкером, идущим в аномальную зону, то ли сотрудником вымышленного фонда SCP. Камуфляжные штаны, зеленая толстовка с капюшоном, очки, респиратор, нож на поясе, в рюкзаке ломик, отмычки и фонарь, на голове подаренная дядей Петей экшн-камера. С десяти лет Валера исследовал «заброшки», чердаки и подземелья Питера в поисках аномалий. Но ему попадались лишь злые охранники. В детстве он превращал неказистых пластиковых человечков в могучих воинов с героическим прошлым так, как преобразовывает компьютер двоичный код в изображение. Сейчас укусы скепсиса ослабили воображение, но Валера еще мог трансфигурировать ненужный никому мусор в «хабар» и даже продать что-то впечатлительным мальчикам на пару лет младше. Но единственная подлинная аномалия находилась в центре Васильевского острова. Валера прокручивал ту сцену с отречением часами, словно ролик на ютубе. Время от времени он убеждал себя, что ритуал ему приснился, но потом разбивал свои же аргументы ясными образами из прошлого. Валера проник в квартиру, не заперев вход и оставив в замке ключ. Войдя, подросток помахал динамо-фонариком, словно узкий луч с пляшущими пылинками был оружием, но уже через несколько секунд включил свет и посмеялся над самим собой. Кладовка располагалась в конце коридора. Но сейчас вместо двери там находилась стена. Валера подошел и стукнул кулаком. Раздался гулкий звук: выцветшие до кофейного цвета обои скрывали помещение. Парень провел рукой, нащупал пальцами щель и решил попробовать открыть вход ломиком. Валера пошел назад, к рюкзаку, но из-за подростковой непоседливости захотел осмотреть квартиру: заскочил на кухню, заглянул в ванную, зашел в бабушкину комнату. Все та же пыль, духота, ковры и скатерти, что и восемь лет назад. Вдруг раздался щелчок. Кто-то повернул ключ в замке. Валера метнулся в коридор. Никого. В животе закололо от страха. Выхватив нож, парень подошел к двери. Ключа не было. Дернул за ручку. Закрыто. Из-за рассеянности Валера не раз терял вещи. Но зайдя в квартиру, парень нарочно дергал ключ, говоря самому себе: вот он, здесь. В тишине квартиры кто-то щёлкнул пальцами. Это был такой же реальный звук, как грохот трамвая с проспекта и шум музыки из колонки во дворе. Ладонь, сжимавшая нож, покрылась потом. Еще щелчок. Из бабушкиной комнаты. Валера достал лом из рюкзака. Приоткрыл дверь. Никого. Лишь краем глаза он заметил движение. Из-за журнального столика высовывалась, шевелясь, рука. Но ни один человек, даже сведущий в йоге, там бы не поместился. Подросток захлопнул дверь. Запереть не смог. И тут раздался щелчок и скрип в конце коридора. На месте стены появилась приоткрытая дверь. И рука. Подросток метнулся в ванную, закрыл с грохотом дверь. В голове промелькнула запоздалая мысль, что теперь Здоровавьич точно определит его местонахождение. В хорошем слухе существа Валера не сомневался. Раздался тихий звук, что-то среднее между цоканьем и постукиванием. Валера представил себе медленно ползущую руку с кучей суставов. От нее парня отделяла белая крашеная дверь с хлипеньким шпингалетом. Рука двигалась медленно. Порой Валере чудилось, что она ушла на кухню или проползла к входной двери. Сквозь страх прорвалась мысль: «А что, если рук несколько: одна из бабкиной комнаты, а другая из тайной». Свет Валера не включил. Но ванная освещалась и так: из выходящей на кухню приоткрытой деревянной форточки влезали остатки вечерних сумерек. И сквозь страх пробилась вторая мысль: попробовать покинуть дом через кухонное окно. Раздался стук. Подросток завопил. Стук прекратился. По двери заскребли ногти. Валера вскочил на бортик ванной. Издал вопль вновь, чтоб Здоровавьич не услышал скрип форточки. Без рюкзака, порвав об гвоздь толстовку, подросток спрыгнул на деревянный стол. За секунду он перемахнул на подоконник, открыл пластиковое окно, выдавил сетку от комаров и нырнул в осенний сумрак. Окно кухни выходило в окруженный стенами с трех сторон тупик. Тут даже летом пахло сыростью, а землю усыпали бутылки, пачки сигарет и прочий мусор. Валера спрыгнул со второго этажа удачно, лишь ободрал руки и коленки. Поднявшись, подросток посветил на кухню фонарем. За раму окна держалось три руки, а еще одна рука вылезла наружу и манила подростка длинным указательным пальцем. Уйдя прочь от нехорошей квартиры, подросток снял с головы камеру. И тут же обругал себя за то, что забыл включить запись. Валера ушел от рук Здоровавьича, но не от гнева отца. Тот счел, что сынишка решил привести в квартиру подругу и устроил пьяный, с рычанием и перегаром, скандал. Из бессвязного потока подросток выцепил лишь фразу: «Женилка не выросла». Квартиру Валера обходил и старался без лишней надобности не ездить на Васильевский Остров. Но отец как-то после одного визита принес письмо и вручил со словами: «Держи, наследничек. Не любил ты Людмилу Васильевну, а она души в тебе не чаяла, даже письмецо оставила». Валера открыл надорванный – отец лазил – белый конверт. В нем лежал пожелтевший лист. «Валера! Я тебе не враг! Ты боишься меня, злишься за то, что случилось в детстве. Но так было надо. Не забывай меня и помни: я еще пригожусь». Парень писем бабушки не читал и не знал ее почерк. Но сразу понял, что сообщение не от нее. «Хитер…», – прошептал он и положил послание от Здоровавьича к остальным ценным артефактам, вроде компаса с какой-то военный базы и перьевой ручки. Шли годы. Валера мужал, ждал выхода второго Сталкера, проходил Фоллаут, смотрел сериалы, пропадал по Питеру и области, попытался стать блогером, но больше тысячи просмотров на одном видео и двух сотен подписчиков не собрал. Отец Валеры все больше пил, все больше зарастал щетиной, все меньше ходил по делам. Квартиру сдали сначала рабочим из Беларуси, потом студентам. Никто из постояльцев не жаловался на аномальные явления. Деньги текли в карман отца, дяди Яши и дяди Пети. Факт существования Здоровавьича изводил Валеру. Перед сном парень с ужасом глядел на окно, представляя появление ладоней на стекле. Он не боялся заброшенных зданий, но не любил оставаться один в квартире. И всегда прислушивался, ожидая услышать в городской какофонии щелчки пальцев. К двадцати годам Валера так и остался Валерой. Валерием Юрьевичем его называл лишь преподаватель в университете. Однако лень и прогулы выгнали юношу из стен вуза. Но он не жалел, так как поступал для галочки, а от армии нашлась отсрочка. Но Валера нуждался в финансах. Бабушка с дедушкой все чаще выдавали вместо объятий и карманных денег нотации. А дядя Петя вместо игр и гаджетов дарил лишь бурчащие речи, начинавшиеся с фразы «А я-то в твои годы…» и кончавшиеся предложением пойти грузчиком в его фирму. И все чаще мелькали слова «долевая собственность» и «продажа» В один из летних дней, в самый полдень, Валера снова пришел в бабушкину квартиру. Зашел в холодный подъезд, постучался. Открыл студент его лет, злой и невыспавшийся, нехотя пустил и удалился в свою комнату, лязгнув замком. Юноша подошел к стене. Негромко постучал. Все тот же гулкий звук. Валера приник к обоям и прошептал: «Здоровавьич». Раздался щелчок. Он слышался так же ясно, как и музыка из комнаты постояльца. И в стене проступила дверь. Секунда – и Валера проник внутрь. Здесь ничего не изменилось. Книги, метла, глобус. Пыли разве что побольше. Над диваном покачивались четыре руки. Одна была с длинными ногтями и гладкой белой кожей; другая – сморщенная; третья – здоровенная и волосатая, оплетенная тоненькими полупрозрачными, словно трубка капельницы, щупальцами с жальцами на конце; из четвертой росли уши. Каждая рука имела несколько суставов и сгибалась в разные стороны. Рука с большой ладонью – с ней здоровался Валера в детстве – вытянулась на пять локтей к гостю. Щупальца свернулись, словно браслеты. Юноша пожал ее и сел на диван. – Здоровавьич, прости... Три рукопожатия. – Тебя создала бабушка? Молчание. – Ты убил маму? Большая рука вытянулась из дивана на три сегмента, оперлась на стену, потом ухватилась за шкаф. Несколько секунд ладонь плясала по полке, ощупывая предметы, пока не схватила тетрадь и ручку. Затем рука втянулась и принялась писать. Скрипел шарик по желтой бумаге. «Я не хотел ничьей смерти. Но я бессилен против законов хозяйки» – прочел юноша знакомый почерк. – Это моя бабушка? Сморщенная рука взяла тетрадь, а громадная ладонь ухватила юношу за запястье и трижды сжала. – Ты служил ей? Ответ положительный. – И сейчас служишь, да? «Я следую ее законам. Но ныне и ты немного власти имеешь» – Зачем ты меня запер? «Хозяйка велела закрывать квартиру за тобой» – Ты поможешь мне… Мне нужно вернуть эту квартиру. Я же отрекся от мамы. Так какого черта дяде Пети и его бабе все, а мне ничего! Чем я хуже их?! - голос Валеры дрогнул. Он изливал историю своих мытарств, пустив в ход все остатки своего воображения. Здоровавьич оказался идеальным слушателем. Он не возражал, поддакивал через рукопожатия, а в конце даже попытался погладить Валерку. И когда юноша изложил свою просьбу, то он снова начал писать. – То есть мне надо от Люськи отречься? – пробормотал Валера. Три рукопожатия. – Она умрет? Скрежет ручки. «Нет, если ты не начнешь общаться снова» – Гы! Да она мне и в хвост не уперлась, эта Люська. Ты дядьев-то прикончишь? Рука ответила трижды. Валерка улыбнулся. Он не любил бабку. Но он любил Здоровавьича. Автор: Виктор Пепелов #АвторскиеРассказы

Купила дочери квартиру, а туда вселился бывший муж с подругой

В родзал поступала молодая женщина. Её муж уже третий раз выкладывал кульки из объёмной сумки, горестно вздыхал, складывал обратно, а затем выкладывал опять. «Куда же мы положили эти шлёпанцы?», - бормотал он и цвет его лица напомнил ей переспевшие сливы на её даче. «Вы позволите?», - спросила врач. И, даже не заглядывая в сумку, просто опустив туда руку, за одну секунду, вытащила бумажный пакет со шлёпанцами весёлого салатового цвета. «Опыт! Опыт и знание женской логики!», - с серьёзным лицом проговорила акушерка, а затем наклонилась к ней и шепнула на ухо, - «Вас там ждут. Попросили, как освободитесь - выйти на одну минуту». Мужчина. Интересный. Стильный плащ и ухоженные руки. Волосы, чуть тронутые сединой. В глазах тоска. Суетливо засовывает ей в карман клочок бумаги. «Пожалуйста... Я не прошу у Вас ничего противозаконного. Я не прошу Вас сделать что-либо, что нарушит права этой девочки. Просто позвоните мне и скажите два слова. Просто два слова, что всё в порядке. Там, на бумаге я написал свой номер телефона. Я не маньяк и не преступник. Я её отец», - мужчина вдруг странно наморщил нос и три поперечные складки на переносице сделали его похожим на обиженного ребёнка. У неё сейчас было свободных десять минут и не врачебное, а человеческое, вернее женское любопытство. Он женился, потому что она забеременела. Аборт сделать не разрешил. В дочке души не чаял. Жена любила дочку и алкоголь. Жену не любил, терпел из-за дочки. А через пятнадцать лет ушёл. У жены - инсульт, скоропостижная смерть, а дочь... Дочь его вычеркнула из жизни. Вот уже восемь лет он пытается наладить с ней контакт. Собирает по крупицам информацию про её жизнь. А сегодня - она рожает ребёнка. И он.... Мужчина опять наморщил нос и появились эти забавные три поперечные складочки. Она вдруг поняла, что он, вот таким образом, сдерживает слёзы. Через двадцать минут, она останавливала кровотечение у молодой женщины с раком шейки матки с распадом, стараясь не пропускать через свою душу и её возраст, и её стандартные слова, что зачем ходить к гинекологу, если ничего не болит. Через час она уже стояла на кесаревом сечении у ВИЧ инфицированной беременной с высокой вирусной нагрузкой. Через три часа пыталась объяснить маме пятнадцатилетней девушки, что её дочь действительно живёт половой жизнью, принимает гормональные контрацептивы и это не повод для того, чтобы оскорблять врача, который проводит осмотр. Через пять часов пришлось опять помыться на операцию, потому что у необследованной беременной на кесаревом сечении обнаружился большой фиброматозный узел. А ещё через шесть часов она объясняла обладательнице салатовых шлёпанцев, которая родила здорового мальчика, что молозиво и молоко обязательно появятся. А единственный механизм для этого придумала сама природа - это когда здоровый и голодный ребёнок активно сосёт грудь. Её новорождённый сын как раз сейчас и пытался это делать. Он периодически морщился, как будто собирался горько плакать и на его носу образовывались такие забавные три складочки... Она вспомнила и нащупала в кармане халата маленький клочок бумаги. «Я так хочу, чтобы он был счастливый. Всегда. Всю жизнь! Я всё буду для этого делать. А как Вам кажется, мой сынуля похож на меня?», - с невыразимой нежностью спросила молодая мама. Врач хотела уже выйти из палаты. Она посмотрела на счастливую родильницу и, тщательно подбирая слова, сказала, очень тихо: «Вот если Ваш сын вырастет и будет очень не прав. Очень. Вы бы хотели, чтобы его простили и дали ему шанс на это вот самое счастье, про которое Вы сейчас говорите?», - увидев, что женщина с беспокойством смотрит на неё, она продолжила ещё тише, - «Когда Вы поступали в роддом, ко мне подошёл мужчина. Мужчина, на которого этот малыш немного похож. Мужчина мне оставил номер телефона и попросил перезвонить. Я не имею права это делать. И не буду никому звонить. Но.... Я оставлю эту маленькую бумажку Вам». Через два часа, пробегая по коридору послеродовых палат, она притормозила возле приоткрытой двери палаты новенькой родильницы. Дежурная акушерка доложила, что с женщиной всё в порядке. Матка сокращается, ребёнок активно сосёт, давление и пульс в норме, температуры нет. Из палаты доносился тихий смех: «Папа, ну какой же ты бестолковый! Памперсы не покупаются просто так! Они зависят от веса ребёнка. Прочитай, что написано на упаковке, которую ты купил?»... Автор: #НаташаЯремчук@

НЕ ПРОСТИЛА МАТЬ В тот ноябрь ко мне в медпункт зашла женщина. Я сперва и не признала ее. Сухая, будто осенний лист, глаза потухшие, в уголках рта - две горькие складки, каких и в семьдесят не у каждой увидишь. А в ней и пятидесяти, поди, не было. Одета по-городскому, ладно, но как-то сиротливо. Она на меня глянула, и только тут я ахнула. Батюшки! Света Людмилина. Дочка Людмилы Григорьевны, что тридцать лет как из села уехала, словно ветром ее сдуло. - Валентина Семёновна... здравствуйте, - голос тихий, надтреснутый. - Света? Ты ли это? - я встала, руки сами к ней потянулись. А обнять боязно, хрупкая такая, кажется, тронешь - и рассыплется. Она кивнула, а сама губу закусила, чтоб не дрожала. Я ее за стол усадила, чаю налила с чабрецом, сама села напротив. Молчим. А что тут скажешь? Тридцать лет молчания между нами. Тридцать лет горя, которое никуда не делось, просто притаилось в старом доме на краю села, где доживала свой век ее мать, Людмила. - Мне… мне звонили. Сказали, мама совсем плоха, - выдавила наконец Света. - Плоха, девочка, - вздохнула я. - Отходит. Дни считает. Тебя зовет все. У Светы глаза на мокром месте стали. - Зовет? - переспросила она с такой надеждой, что у меня сердце кровью облилось. Я-то знала, как зовет. А история там, дорогие мои, такая, что врагу не пожелаешь. Людмила Григорьевна в молодости была - огонь-баба. Красивая, статная, работящая. Одна двух детей поднимала. Старшую Свету и младшенького, Мишеньку. Света - вся в мать, такая же гордая да своевольная, а Миша - тихий, ласковый, как ангелочек. Души в нем Людмила не чаяла. Он кашлянет - у нее сердце обрывается. Вся ее жизнь в этом мальчонке была. А Свете стукнуло семнадцать. И влюбилась. Да не в нашего парня, деревенского, а в приезжего, Витьку. Хваткий, языкастый, с усмешечкой такой… Людмила его на дух не переносила. «Ворюга, - говорила, - у него на лбу написано, что он твою жизнь сломает и не поморщится». А у Светы - первая любовь, сами знаете, какая она. Глухая и слепая. Чем больше мать запрещала, тем сильнее ее к этому Витьке тянуло. Скандалы в доме стояли - стены дрожали. Людмила кричала, что проклянет, а Света в ответ: «А я все равно с ним уеду!» И вот, в одну морозную зимнюю ночь она решилась. Собрала узелок, пока мать спала. Витька ждал ее у реки, на той стороне, хотел на утреннем автобусе ее увезти. А Мишеньке тогда лет десять было. Он сестру обожал, хвостиком за ней ходил. И как он учуял, как проснулся - одному богу известно. Выскользнула Света из дому, а он за ней, в одном валенке и в рубашонке нараспашку. «Света, не уезжай! Не бросай нас!» - шепчет, плачет. А она отмахивается: «Иди домой, Миша, спи. Я скоро вернусь». И бегом к реке. Лед тогда уже встал, крепкий вроде, хотя местами у берега еще подмытый . Она перебежала, а Мишенька - за ней. Что там случилось потом, точно никто не знает. То ли лед у берега под ним треснул, то ли прорубь, где женщины белье зимой полощут … Света уже на том берегу была, когда услышала крик. Не крик даже, а короткий такой всхлип. Обернулась - а на льду никого. Только черная полынья парит на морозе. Я до сих пор помню тот нечеловеческий вой, который расколол тишину. Сперва Светин, а потом Людмилин, которая тоже проснулась от чего-то и выбежала на крыльцо. Всю деревню на ноги подняли. Мужики с баграми бегали, светили фонарями в черную воду… Нашли его только под утро. Маленькое тельце… На похоронах Людмила не плакала. Она стояла у гроба, черная, как сама смерть, и смотрела на Свету одним сплошным взглядом, полным такой ненависти, что люди шарахались. А когда гроб опускали, она подошла к дочери, и все село слышало ее тихий, страшный шепот: «Ты его убила. Убирайся. Чтоб глаза мои тебя больше не видели. Ты мне не дочь». На следующий день Света уехала. И больше не возвращалась. Тридцать лет. И вот теперь она сидела передо мной в моем медпункте. Допила чай, поставила пустую чашку. - Я пойду к ней, Семёновна. - Иди, дочка, иди. Может, и отпустит ей сердце… Я проводила ее взглядом. Шла она к родному дому, как на Голгофу. А я пошла следом чуть погодя, прихватив сумку с лекарствами. Знала, что нужна там буду. Не телу, так душе. В доме у Людмилы пахло старостью и нежилым. И еще корвалолом. Холодно, печка еле теплится. А на кровати, укрытая до подбородка лоскутным одеялом, лежала иссохшая старушка. Глаза закрыты, только пергаментная кожа на скулах натянута. Света остановилась на пороге комнаты. Стояла минуту, две, не решаясь войти. Потом шагнула. Подошла к кровати, опустилась на колени, прямо на холодный, крашеный пол. - Мама… - прошептала она. Людмила открыла глаза. Взгляд у нее был на удивление ясный. Она смотрела на Свету долго, без всякого выражения. Словно на чужого человека. - Мама, это я, Света, - плакала она уже в голос, цепляя худыми пальцами край лоскутного одеяла. - Мамочка, родная… Прости меня. Умоляю, прости… Людмила медленно, как-то натужно повернула голову в мою сторону. Она будто и не видела дочь у своей постели. - Семёновна… пить. Я опешила на миг, а потом метнулась к тумбочке, налила воды из графина в граненый стакан. Света отняла у меня его, руки у нее ходили ходуном, вода расплескивалась на пол. Она поднесла стакан к материнским губам. Людмила не шелохнулась. Ее высохшие губы были плотно сжаты. Она смотрела на Свету, и в ее взгляде не было ненависти. Нет, ненависть - это чувство, это жар. А тут был холод. Такой вселенский холод, от которого застывает кровь. Холод выжженной пустыни, где уже тридцать лет ничего не росло. - Мама, ну хоть глоточек… - лепетала Света. Людмила снова повернула голову ко мне. - Ты… дай. Сердце у меня сжалось в комок. Я взяла стакан из рук Светы, и она отпустила его так покорно, будто у нее не осталось сил даже на то, чтобы держаться за эту последнюю надежду. Я осторожно приподняла Людмиле голову, напоила ее. Она сделала несколько жадных глотков, откинулась на подушки и закрыла глаза. Тишина. Только ходики на стене отсчитывали секунды чьей-то уходящей жизни и чьего-то уходящего шанса. Света не поднималась с колен. Она положила голову матери на руку, на ту, что лежала поверх одеяла, и замерла. - Мама, я ведь знаю, что виновата, - шептала она так тихо, что я едва разбирала слова. - Я ведь за все эти тридцать лет ни одной ночи спокойно не спала. Он мне снится, мама. Мишенька… Снится, как стоит на том берегу, в одном валеночке, и ручкой мне машет… Я просыпаюсь, а подушка вся мокрая. Я всю жизнь наказана, мама. Всю жизнь… Она говорила, и ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий. А я смотрела на Людмилину руку. Старую, в коричневых пятнах, с узловатыми суставами. Руку, которая когда-то качала обоих детей. И я увидела, как под щекой Светы эта рука напряглась и медленно, неумолимо стала выскальзывать, уползать из-под ее головы. Людмила снова открыла глаза. И заговорила. Голос ее был скрипучим, как несмазанная калитка на ветру. - Ты… наказана? - проскрипела она. - Ты пожила. Замуж вышла, я слыхала. Работала где-то. Ела, спала… А он? Он пожил? Он хоть раз видел, как яблони цветут, не пацаном, а мужиком? Он… на дне остался. В ледяной воде. А ты… ты пожила. Каждое слово было как удар кнутом. Негромкий, но хлесткий, оставляющий на душе кровоточащий рубец. - Мама, если бы я могла все вернуть… Я бы сама в ту полынью шагнула, только бы он жил! - взмолилась Света. - Не могла, - отрезала Людмила. - Ты о себе думала. О хахале своем. Он тебе дороже брата был. Она замолчала, тяжело дыша. А потом добавила, глядя куда-то в потолок, будто говорила уже не с Светой, а с кем-то другим, кто был здесь, в этой комнате. - Я как его тогда увидела… синего всего… из воды… так у меня внутри все умерло. И любовь к тебе тоже умерла. Сгорела. Пепел один остался. И этот пепел мне горло тридцать лет жжет. Каждый день. Она вдруг приподнялась на локте, и в глазах ее на миг блеснул прежний, Людмилин огонь. Она посмотрела прямо в лицо дочери. - Ты прощения просишь? А у кого мне просить? У него? Так он молчит. Не отвечает. Может, он тебя простил давно, а может, смотрит с небес и понять не может, как ты по земле ходишь. А я… я не бог, чтобы прощать такое. Я - мать, у которой ты сердце вынула. Света подняла на нее лицо, залитое слезами, полное отчаянной, последней мольбы. - Мама… - Не зови меня так, - выдохнула Людмила и отвернулась к стене. - Уйди. Дай помереть спокойно. При тебе и смерть не идет. Это было страшнее любого проклятия. Света замерла, будто ее ударили. Потом медленно, очень медленно, поднялась с колен. Поднялась, будто сто лет прожила за эти несколько минут. Разгладила на себе платье, одернула кофточку. На ее лице не было больше слез. Ничего не было. Пустота. Она молча развернулась и пошла к выходу. Не оглянувшись. Я видела ее спину - прямую, как палка. Так ходят люди, у которых внутри все оборвалось. Дверь за ней тихонько скрипнула и закрылась. Я подошла к Людмиле. Она лежала, отвернувшись, и казалась совсем маленькой под этим одеялом. - Людмила Григорьевна… - начала я было. - Окно открой, Семёновна, - прошептала она. - Дышать нечем. Душно… Я открыла форточку. В комнату ворвался морозный, чистый воздух, пахнущий снегом. Людмила глубоко вздохнула раз, другой и затихла. Я потрогала пульс - нитевидный, еле-еле. Дала ей лекарство, она и не сопротивлялась. Той же ночью ее не стало. Умерла во сне, тихо. Когда я утром пришла, она так и лежала, отвернувшись к стене. Только рука, та самая, которую она вытащила из-под головы дочери, была крепко сжата в кулак. Будто она так и не разжала его за тридцать лет. Будто в нем она держала все свое горе, всю свою нелюбовь и с ним же ушла. Хоронила ее Света. Приехали ритуальщики из города, привезли гроб, все сделали. Стояла она у свежей могилы рядом с другой, старой, где под снегом спал Мишенька. Стояла без слез, без единого слова, закутанная в свой городской платок. Ветер трепал его концы, а она смотрела на два земляных холмика, ставший последним и единственным местом встречи для ее семьи. После похорон зашла ко мне. Молча села на тот же стул, что и два дня назад. Я снова налила ей чаю. - Спасибо вам, Валентина Семёновна, - сказала она тихо. - За все. Я уезжаю. - Куда ж ты теперь? - Не знаю. Куда-нибудь. Подальше отсюда. Мы помолчали. А потом она подняла на меня свои пустые глаза и спросила: - Как вы думаете… Там… они встретятся? Мама и Миша? Что я могла ей ответить, дорогие мои? Что я, старый деревенский фельдшер, знаю о том, что бывает там? - Думаю, встретятся, - сказала я. - Там обид нет. Там только свет. Она кивнула, будто поверила. Или сделала вид, что поверила. Встала, надела свой платок и ушла, не прощаясь. Я смотрела ей в спину из окна своего медпункта. Маленькая, одинокая фигурка, идущая по заснеженной деревенской улице в никуда. Идет, несет на себе два креста: один - за вину, другой - за непрощение. И какой из них тяжелее, одному богу известно. Вот и скажите мне, милые мои, что страшнее: умереть, не простив, или жить, непрощенной? #ЗапискиСельскогоДоктора источник 

Страшные истории. Интервью с психиатром

Анна Федоровна вошла в магазин. Все, кто там находился, сразу замолчали. Она подошла к прилавку. – Одну булку хлеба и макарон. Продавщица кинула перед ней то, что женщина просила. – С такой-то пенсии, можно купить чего-нибудь еще. Пожилая женщина ничего не ответила, молча отдала деньги, положила в сумку, которой было не меньше ста лет свои покупки, и вышла из магазина. – Бабы сразу заговорили. – Какая! Ходит, как оборванка, ничего толком не покупает себе, наверное, на золотой гроб копит. – Да уж. Люди, когда у них горе случается, как-то мягче становятся, а эта, посмотрите, зазналась. И куда она только деньги девает? Одна из женщин, довольно молодая, спросила: – А что случилось-то? Ну, экономит бабка, и что? Они старые все такие. К ней повернулись все разом. -Да ты же ничего не знаешь! -Не знаю. Маргарита приехала в это село всего полгода назад. Женщиной была общительной, да и муж у нее не просто человек, а фельдшером тут стал, поэтому она сразу со всеми сдружилась. -Эта Федоровна, как позор нашего села! Все, понимаешь. Все, Рит, хоть что-то делают. А она ничего. Мы же каждый раз на лучшее село выдвигаемся. Председатель у нас знаешь, какой? Вот, если бы победили, то нам бы тут памятник поставили. Пушкину! -Сергеевна, совсем ты дура к старости стала! Ну, какому Пушкину? Есенину. Одна из старушек презрительно посмотрела на ту, которая вела рассказ. Тут вмешалась третья. -Обе вы ни бум-бум! Тогда бы нам дорогу сделали до трассы новую… -Ты-то, Семеновна, откуда это знаешь? -Откуда надо! У меня источники информации проверенные. Маргарита замотала головой: -Ничего не понимаю! Женщина эта чем помешала? -Ну, как чем? Каждый раз перед смотрами, мы тут в деревне все скидываемся. Ну, чтоб комиссию, как полагается встретить. Клуб там покрасить, шарики развесить, ну и всякое такое. А Анька-никогда! Мы ей сколько раз говорили-ладно бы, получала мало, так нет же! Пенсия-то у нее хорошая, а на благое дело не скидывается. Рита совсем растерялась. -И по многу складываетесь? -Так кто сколько может. Кто тыщу, а кто и две. -Тут же столько дворов… Это можно за раз самому дорогу построить. Семеновна махнула на Риту рукой. -И ты туда же! Ну, чего мы эту дорогу строить должны, если мы ее выиграть можем! Ты что думаешь, что наш председатель дурак? Рита усмехнулась. -Нет, конечно… Так а про какое горе вы говорили? Не понимаю? Как все взаимосвязано? Снова говорить начала та бабка, которая начинала, которую все называли Сергеевна: -Понимаешь, Маргарита, у Анны внучка была. Болела она сильно. Ну, как Федоровна ее только не пыталась вылечить, так не получилось у нее. Лет уж 6, как она ее схоронила. И все, как подменили бабу. Жадная стала. Себя голодом морит. А раз в месяц ездит в город. Мы уж думали, что она в секту какую вступила. Решили поговорить с ней, чтоб не позорила наше село. И что ты думаешь? Она же нас на порог не пустила! -Ну, так у человека горе… Мало ли что. Может быть, она в церковь ездит. -Да в какую церковь? Ты ее видела? Какая-то сатанистка. Рита покачала головой. Странные здесь старушки. Их председатель, похоже, обувает по полной, а они ему в рот заглядывают. Вот уж где секта. С Маргариты пока никто никаких денег на украшение села не спрашивал, поэтому она махнула рукой, и попыталась все забыть. Спустя месяц, а то и больше, поехала Маргарита в город, к лучшей подружке погостить. Они жили когда-то в одном воре, потом ходили в один детский садик, а потом и в один класс. Когда путь дорожки разошлись, дружбу свою они не растеряли. Только Маргарита выбрала семью, а Галя карьеру. Сейчас это был знаменитый на весь город юрист и адвокат. Иногда, к сожалению, не так часто, как им хотелось бы, Галя могла выделить день или два для отдыха. И сразу же звонила Маргарите. -Ритка-Маргаритка! Я завтра выходная! До обеда сплю, а после обеда удивленно рассматриваю тебя на кухне… Муж Риты очень хорошо относился к Гале, и отпускал жену к ней без проблем. Даже сам говорил: -Съезди, Рита… А то сидишь тут, в деревне, из-за меня, света белого не видишь. Рита всегда смеялась, обнимала мужа: -Какая разница, где жить? Главное, что ты рядом. А в деревне очень даже ничего. Николай прекрасно знал, что Рита его правду говорит. Смотрел на нее и думал, что повезло ему так, как никому… В первый же день Галя потащила Риту по магазинам. -Ритка, ты не представляешь, до чего я дожила! Работаю, как лошадь, даже по городу пройтись, купить себе что-нибудь не могу! Просто нет времени. -Ну, Галя, зато ты знаменитость. -Ай, скажешь тоже! Какая я знаменитость? Так, просто человек, который старается хорошо выполнять свою работу. Они полдня бродили по городу, а потом усталые уселись в открытом кафе. Жара уже немного спала, и дышать на улице стало легче. -Ритка, знаешь, что я решила? И что же? Рита с улыбкой смотрела на Галю. С самого раннего детства Галя очень любила удивлять окружающих. -А я возьму неделю отпуска и поеду к тебе в деревню! Как там, Николай меня не выгонит? Рита рассмеялась. -Не выгонит, только, что-то я очень сомневаюсь, что такое вообще возможно. -Не веришь? -Нет, конечно. -Все, завтра едем к тебе! Галя не услышала ничего от Риты и удивленно оторвалась от меню. Рита куда-то напряженно смотрела. -Ты привидение увидела? Галя повернулась и увидела старушку в черных одеждах, которая семенила по улице. -Да вот, знакомую увидела из деревни. Странная она такая, в деревне ее все ненавидят.. Галя подняла брови. -Ты знаешь Анну Федоровну? Теперь уж пришла очередь Риты удивляться. -Галь, а ты ее откуда наешь? -Ну… Скажем так-по работе. Погоди… Почему ненавидят-то? Рита коротко рассказала подруге все, что узнала от старушек в магазине. Галя слушала внимательно, потом сказала: -Ничего себе, у вас там клоповник… Что значит-собирать деньги со старушек для деревни? Это же чистой воды афера! И бабки эти... Какие-то нелюди.... -Я тоже так думаю, но видимо все всех устраивает… Так ты расскажешь, откуда ты знакома с Анной Федоровной? Галя кивнула головой. -Знаешь, Рит… Таких людей, как эта бабушка очень мало. Ее ко мне отправил главврач детской больницы. Наверное, ты знаешь. Что у нее умерла внучка? -Да, об этом мне сказали. -Ну, вот… -После ее смерти Анна Федоровна решила, что все, что у нее есть, всем, она будет помогать детям… У нее мало что есть, но по ее завещанию дом, в котором она живет, после смерти будет продан, а все деньги направлены в то самое отделение детской больницы. Где находятся детки с этим страшным заболеванием… Как ты понимаешь, именно я занималась оформлением такого странного завещания. Я не взяла с нее ни копейки, мне честно, хотелось плакать. А еще… Еще она приезжает в город каждый месяц после пенсии, почти на всю пенсию накупает средств гигиены, сладостей, фруктов и идет в больницу. Там она целый день развлекает детишек сказками, разными байками. Все пациенты души в ней не чаят… Вот такая бабуля… Главврач говорит, что ничего не может с ней сделать. Говорит, что старушка исхудала, потому что постоянно недоедает. И все равно все тащит детишкам. Многие ни в чем не нуждаются, потому что у них есть родители, но бывают и другие. Сирот такая болезнь тоже не щадит, а есть те, кто старается просто не навещать своего ребенка. То ли, чтобы не расстраиваться, то ли просто не хотят такой обузы. Рита слушала и понимала, что всех бабок из деревни, нужно просто прибить.. Это же надо… Столько лет жить рядом с человеком, столько лет его знать, и такое придумать. А сама-то… Тоже хороша, наслушалась россказней. -Ничего себе история… Тут даже не знаешь, что и сказать… Рита задумчиво помешивала чай. -Одно я знаю точно, я постараюсь хоть чем-то помогать Анне Федоровне… Как же она живет-то? Галя взглянула на подругу: -А что там с председателем? Я и не поняла, он правда деньги так нагло выманивает. -Ага, я сама честно говоря, в шоке. И ведь хитрый какой, только с бабок тянет. Их-то легче убедить во всем. На следующий день Галя и Маргарита поехали в деревню. Вечером Николай устроил им настоящий праздник. Во дворе был накрыт стол, на мангале жарилось мясо. Галя спросила у Маргариты: -Ты не против, если я приглашу Анну Федоровну? -Нет, конечно, только пойдет ли она? -Пойдет, это я беру на себя. Спустя полчаса Галя вернулась со старушкой. Анна Федоровна страшно смущалась и волновалась. Галя же довольно улыбнулась: -Ой, Ритка, видела бы ты эти взгляды, которыми меня провожали бабки. Я их даже спиной чувствовала! К середине ужина Анна Федоровна немого освоилась, и даже стала разговаривать. Галя серьезно посмотрела на нее: -Вот что, Анна Федоровна, давайте мы с вами договоримся, что вы больше не будете отдавать всю свою пенсию. Вы же посмотрите на себя, скоро просвечиваться будете. Бабушка только рукой махнула. -Ой, Галечка, перестань. Ну что мне надо-то уже? А ребятишкам радость. Ты знаешь, как они меня ждут? Там вот мальчик есть… Такой хороший, такой умненький… Сашкой его звать. Мать его, как поняла, что болезнь-то тяжелая, так и оставила его. Понимаешь, положила в больницу, а сама куда-то укатила, вроде как по-работе. А он ждет, каждый день у окна сидит. А самое-то интересное, когда уже никто не надеялся, перелом произошел, и мальчонка на поправку пошел. Матери, конечно, сообщили, а она ответила: -И что мне теперь делать? Я же контракт подписала, за границей работаю, никто же не думал, что он поправится… Вот так-то… Рита вытерла слезы. -Разве так бывает? -Бывает, Рита… И не такое бывает... Мимо их калитки то и дело проходил кто-нибудь, все старались заглянуть, чтобы понять, что эта дурная старуха делает в доме у уважаемого человека. Засиделись поздно, потом пошли все вместе проводить Анну Федоровну. С собой наложили бабушке кучу вкусняшек, а она вдруг расплакалась. -Спасибо вам.. Как давно я так просто, по доброму не разговаривала… Все от меня шарахаются. Рита не выдержала. -Так что же вы им ничего не расскажете? -Зачем, Рита? Они же давно все для себя уже решили… На следующий день Галя пошла к председателю. Рита так и не узнала, о чем они там говорили, но через неделю председатель уволился. А еще через неделю в деревню стали делать новую дорогу, говорили, что какой-то неизвестный спонсор все оплатил. Анна Федоровна попросила, чтобы не говорили ничего деревенским. -Им сейчас и так есть что обсуждать, вон пошли дела председателя бывшего вскрываться, так что пусть все так и остается. Я же теперь не одна… Через два года Анны Федоровны не стало. С само ура удивленные жители деревни наблюдали вереницу машин, которые ехали к дому старушки. Попрощаться с ней хотели многие, и те, кто работал в больнице, и те, кто находился там со своими детками. Местные остаться в стороне не смогли из-за любопытства, а когда на кладбище, Галя начала говорить, стыдливо опускали головы. Рядом с Ритой и Николаем стоял худенький мальчик. Он крепко держал их за руки. -Мама Рита, а баба Аня больше никогда не придет в больницу? -Нет, Саша, она теперь будет отдыхать. -А как же все те, кто там остался?... Они же будут ждать? Николай присел на корточки перед приемным сыном: -Саша, но ведь есть мы? Мы же тоже можем навещать детей… Саша расплылся в улыбке. -Можем… Мы все можем, потому что вы самые лучшие… Автор Ирина Мер #рассказы

Дед сказал: в нашем роду раз в три поколения рождается упырь. Я посчитал поколения. Получилось я.