Аномалии мистика и не только

Купила дочери квартиру, а туда вселился бывший муж с подругой

Семья Мама пришла вечером, Лиля уже собиралась сходить в душ и лечь спать. Нет, ну а что, имеет право пораньше лечь, утром вставать рано. Мама сидела на кухне, от чая отказалась, жевала губами и говорила ни о чём. Лиля откровенно зевала, указать родительнице на дверь совесть не позволяла, но и сидеть из пустого в порожнее переливать, тоже не очень хотелось. -Мам, - не выдержала Лиля, - что-то случилось? -Нет, а что должно случиться? -Ну не знаю, ты так поздно пришла. -Я что, к дочери в гости не могу прийти, - вспыхнула мама, - ты и так от нас отделяешься, будто мы тебе не родные. -Я отделяюсь? Мама, зачем ты так говоришь, ведь сейчас поругаемся опять. -А что нет? - мама поджала губы, - всё одна, тебе подруги дороже семьи. -Тааак, -Лиля посмотрела на мать - видимо добром это не кончится, ну давай, предъявляй свои претензии. -А что предъявлять, что предъявлять, ты и так прекрасно всё знаешь. -Давай, говори, а я послушаю, - говорит Лиля, сон как рукой сняло. -С Татьяной ты не дружишь, всё с подружками своими. -Тааак, дальше. -Папа попросил тебя отвести бабушку на дачу, ты, видите ли, занята была... -Кто попросил? Кого отвезти? -Не ёрничай, ты прекрасно слышала кто и кого. -Угу, дальше. -А что дальше, ты живёшь как сыр в масле катаешься, вон на отдых два раза в год мотаешься, деньги некуда девать? -Ну почему же есть куда, я их коплю, мама, - Лиля ехидно усмехнулась, - зарабатываю и коплю. -Копит она, у нас ремонта лет пятнадцать не было, а то и больше, могла бы и выделить на ремонт в родительской квартире. -Даааа? Ага, интересненько дальше что? Лиля уже откровенно хамила матери, да и та завелась не на шутку. -А то, Татьяна бьётся как рыба об лёд, а у тебя ни ребёнка, ни котёнка, могла бы и помочь сестре. -Хм, как интересно? Отдавать заработанные мной деньги? Или что? Взять на абордаж и тащить сестрицу, её муженька и детишек? Да, мама? -А почему мы с папой должны это делать? -А я откуда знаю, мам? - вопросом на вопрос ответила Лиля. -Мы семья, - упрямо говорит мама, - мы должны помогать друг другу. -Вы семья вот вы и помогайте, я то при чём? -Издеваешься, да? Конечно, тебе всё на блюдечке досталось, и квартира у неё трёхкомнатная, а сестра семьёй в одной комнате ютится, и машина, знаешь ли, не плохая, даже у Таниного Димы такой нет, а он, между прочим, мужчина, дорогая моя. -Ага, а я при чём что он мужчина, и что у него нет машины как у меня? И жильё для своей семьи он не может приобрести ютятся в одной комнате, в вашей двухкомнатной квартире, зато детей делают хорошо. Ты ещё забыла в туже кучу мою работу приплести она мне ооочень достойные деньги приносит, правда я пашу как вол, вот завтра мне, например, нужно рано встать, поэтому сворачиваем наш бесполезный разговор и идём по кроватям. -Ты выгоняешь меня? - взвизгнула мама. -Нет, почему же, можешь у меня переночевать, у меня же есть комната для гостей. — Значит помочь сестре ты отказываешься? -Отказываюсь. -И Рому с собой на море не возьмёшь? -Не возьму. -Бессовестная. -Да, вся в тебя. -Ноги моей больше здесь не будет! -И слава богу. -Ты...ты...и ты... -Что, мам? Больше не приходить? Так я и так к вам не хожу, последний раз была, когда меня твой муж за шиворот выкинул, напомни мне, когда это было? А, да... когда бабушка лежала, а мне одну её не поднять было, я потом соседей позвала, ага, они мне помогали её мыть. И в последний путь они мне её собирали, у неё же кроме меня никого не было. Отец мой был единственным сыном. А ещё, мам, ты забыла видно, вы меня в шесть лет моих, маме твоей отдали, ну я типа мешала Танюшке спать. Хотя у меня другая версия, я мешала вашему семейному счастью, я напоминала тебе о своём отце, правда? А твой муж, как истинный самец не смог видеть потомство от прошлого самца, да? А потом, когда тебе понадобилась помощь с Татьяной, твоей любимой дочкой, ты отправила меня к папиной бабушке, кстати, к совершенно незнакомому мне человеку. И твоя мама, а моя типа бабушка, с лёгкостью отвела меня в чужую квартиру, как ненужную игрушку, она не вспоминала о том, что есть старшая внучка много лет. А теперь вдруг понадобилось на дачу ехать, вспомнила про Лилю, ну точно. Мне повезло что моя родная бабуля отогрела мне сердце, в мои восемь лет оно уже было замёрзшее, ведь меня самый близкий человек, мама, предала. -Что ты такое говоришь! Ты сама захотела жить у бабушки! -Серьёзно, мам? Тебе самой-то не смешно? Я даже не знала о её существовании пока вы меня не отдали ей. Неет, ты меня, конечно, брала на семейные праздники, с Татьяной -то кто-то должен был водиться, ты даже не додумывалась меня покормить, а я глупая не ела дома, потому что к маме на торжество иду, мама...Ты хвалилась перед гостями как я обожаю сестричку и они умилялись нашей любви, а как только гости расходились, ты сажала меня в такси и отправляла к бабушке, так и не накормив... Ты хотела поговорить? Давай поговорим, расскажи мне, как так получилось, что я стала тебе не нужна. Я ведь помню, КАК ты меня любила, мама, как заплетала мне косы, такие как в твоём детстве, искала по всему городу банты и атласные ленты, чтобы заплетать мне настоящие косы, а не перевязанные резиночками. Как ты любила со мной дурачиться, читала мне сказки, рассказывала истории и пересказывала тихонечко взрослые фильмы про любовь, на которые ты ходила без меня. А помнишь, как ты трясла за грудки хулигана Полушкина? Помнишь? За то что он меня обижал, а потом вы с его мамой долго смеялись, дома ты мне объяснила, что я нравлюсь ему, вот он таким образом выражает свою симпатию ко мне. А потом ты встретила человека, который стал тебе мужем, и мы втроём ходили везде, и я так радовалась, что у меня тоже есть папа, помнишь, мама? Я понимала, что это не мой папа, но он был такой хороший, я так его полюбила. я подходила и прижималась щекой к его руке, я лежала и шептала чтобы папочка всегда был здоров. А помнишь, помнишь у него был такой мохеровый шарф, в полоску? Когда папы не было дома, я брала этот шарф из шкафа и нюхала папин запах. Но потом родилась Таня и я стала лишней, вам так хорошо было, тебе, папе, а тогда он ещё был для меня папой, и вашему ребёнку. Вы расстилали на полу тёплое ватное одеяло помнишь, мама? Такое красное? И ложились на него по краям, а в середине лежала и болтала ножками Таня, для меня места не было. Я однажды тоже захотела с вами, полежать с краешка, хотя бы с краешка, просто полежать. Твой муж грубо меня оттолкнул и сказал, что я кобыла здоровая улеглась к ребёнку, а ты промолчала, мама, вся поглощённая разглядыванием своей прекрасной дочери, рождённой от любимого мужчины. А потом ты отдала меня своей матери. Она называла меня выродком и отродьем моего непутёвого папаши, видимо от большой любви, правда же, мама? И с каким удовольствием она отвела меня к бабушке, к той, которую я никогда не видела. Ты исполняла родительские обязанности, да, например, ходила на родительские собрания, чтобы там тебя похвалили. Я старалась учиться, думала вы увидите какая я умная и полюбите меня, будете звать к себе домой, мы будем опять семьёй... Моя семья была моя бабушка, а подруги — это мои сёстры, они всегда со мной, это их мамы вытирали мне слёзы, это их мамам я доверяла свои девичьи секреты и страдания. Мне тридцать лет, мама и я не завожу семью, знаешь почему? Я боюсь стать как ты. А вдруг это как-то передаётся? А вдруг я не смогу ужиться с мужем и останусь с ребёнком на руках, потом встречу другого мужчину, рожу от него ребёнка, а старшего отдам...нет, не тебе, его бабушке. А вдруг она не окажется такой, как моя... Мне страшно, мама...Я всё ещё люблю тебя, потому что ты моя мама, потому что у каждого человека есть такая потребность, любить. Поэтому я до сих пор общаюсь с тобой, понимаешь? Терплю всю ту дичь, что ты творишь. Я не люблю твою мать, она мне никто, я не люблю твоего мужа и твою дочь, уж извини, для меня это чужие люди. Вспомни, я пыталась подружиться с твоей дочерью, из этого ничего путного не вышла, она просто эгоистка, думала, что я буду дарить ей дорогие подарки, возить за границу, а когда поняла, что этого не будет, она вычеркнула меня из своей жизни. Я проверила тогда её, сказав, что в этот раз мы посидим дома, походим на речку... Я всё сказала, мама...Уходи, если хочешь останься, я прижмусь к тебе, мы забудем все обиды, и я обещаю, что стану самой лучшей дочерью... -Извини, мне нужно идти... Мать встала и молча вышла, Лиля сидела опустошённая на кухне, мама вернулась. Глаза Лили вспыхнули и засветились счастьем. -Я не поняла, - сказала мама, - так ты возьмёшь Рому Таниного с собой на море?Парню пять лет, а он нигде не был... И что там по поводу ремонта? -Уйди, - прошептала Лиля - уходи, слышишь... Мать пожала плечами и скрылась за дверью. Мавридика де Монбазон #рассказы

НЕ ПРОСТИЛА МАТЬ В тот ноябрь ко мне в медпункт зашла женщина. Я сперва и не признала ее. Сухая, будто осенний лист, глаза потухшие, в уголках рта - две горькие складки, каких и в семьдесят не у каждой увидишь. А в ней и пятидесяти, поди, не было. Одета по-городскому, ладно, но как-то сиротливо. Она на меня глянула, и только тут я ахнула. Батюшки! Света Людмилина. Дочка Людмилы Григорьевны, что тридцать лет как из села уехала, словно ветром ее сдуло. - Валентина Семёновна... здравствуйте, - голос тихий, надтреснутый. - Света? Ты ли это? - я встала, руки сами к ней потянулись. А обнять боязно, хрупкая такая, кажется, тронешь - и рассыплется. Она кивнула, а сама губу закусила, чтоб не дрожала. Я ее за стол усадила, чаю налила с чабрецом, сама села напротив. Молчим. А что тут скажешь? Тридцать лет молчания между нами. Тридцать лет горя, которое никуда не делось, просто притаилось в старом доме на краю села, где доживала свой век ее мать, Людмила. - Мне… мне звонили. Сказали, мама совсем плоха, - выдавила наконец Света. - Плоха, девочка, - вздохнула я. - Отходит. Дни считает. Тебя зовет все. У Светы глаза на мокром месте стали. - Зовет? - переспросила она с такой надеждой, что у меня сердце кровью облилось. Я-то знала, как зовет. А история там, дорогие мои, такая, что врагу не пожелаешь. Людмила Григорьевна в молодости была - огонь-баба. Красивая, статная, работящая. Одна двух детей поднимала. Старшую Свету и младшенького, Мишеньку. Света - вся в мать, такая же гордая да своевольная, а Миша - тихий, ласковый, как ангелочек. Души в нем Людмила не чаяла. Он кашлянет - у нее сердце обрывается. Вся ее жизнь в этом мальчонке была. А Свете стукнуло семнадцать. И влюбилась. Да не в нашего парня, деревенского, а в приезжего, Витьку. Хваткий, языкастый, с усмешечкой такой… Людмила его на дух не переносила. «Ворюга, - говорила, - у него на лбу написано, что он твою жизнь сломает и не поморщится». А у Светы - первая любовь, сами знаете, какая она. Глухая и слепая. Чем больше мать запрещала, тем сильнее ее к этому Витьке тянуло. Скандалы в доме стояли - стены дрожали. Людмила кричала, что проклянет, а Света в ответ: «А я все равно с ним уеду!» И вот, в одну морозную зимнюю ночь она решилась. Собрала узелок, пока мать спала. Витька ждал ее у реки, на той стороне, хотел на утреннем автобусе ее увезти. А Мишеньке тогда лет десять было. Он сестру обожал, хвостиком за ней ходил. И как он учуял, как проснулся - одному богу известно. Выскользнула Света из дому, а он за ней, в одном валенке и в рубашонке нараспашку. «Света, не уезжай! Не бросай нас!» - шепчет, плачет. А она отмахивается: «Иди домой, Миша, спи. Я скоро вернусь». И бегом к реке. Лед тогда уже встал, крепкий вроде, хотя местами у берега еще подмытый . Она перебежала, а Мишенька - за ней. Что там случилось потом, точно никто не знает. То ли лед у берега под ним треснул, то ли прорубь, где женщины белье зимой полощут … Света уже на том берегу была, когда услышала крик. Не крик даже, а короткий такой всхлип. Обернулась - а на льду никого. Только черная полынья парит на морозе. Я до сих пор помню тот нечеловеческий вой, который расколол тишину. Сперва Светин, а потом Людмилин, которая тоже проснулась от чего-то и выбежала на крыльцо. Всю деревню на ноги подняли. Мужики с баграми бегали, светили фонарями в черную воду… Нашли его только под утро. Маленькое тельце… На похоронах Людмила не плакала. Она стояла у гроба, черная, как сама смерть, и смотрела на Свету одним сплошным взглядом, полным такой ненависти, что люди шарахались. А когда гроб опускали, она подошла к дочери, и все село слышало ее тихий, страшный шепот: «Ты его убила. Убирайся. Чтоб глаза мои тебя больше не видели. Ты мне не дочь». На следующий день Света уехала. И больше не возвращалась. Тридцать лет. И вот теперь она сидела передо мной в моем медпункте. Допила чай, поставила пустую чашку. - Я пойду к ней, Семёновна. - Иди, дочка, иди. Может, и отпустит ей сердце… Я проводила ее взглядом. Шла она к родному дому, как на Голгофу. А я пошла следом чуть погодя, прихватив сумку с лекарствами. Знала, что нужна там буду. Не телу, так душе. В доме у Людмилы пахло старостью и нежилым. И еще корвалолом. Холодно, печка еле теплится. А на кровати, укрытая до подбородка лоскутным одеялом, лежала иссохшая старушка. Глаза закрыты, только пергаментная кожа на скулах натянута. Света остановилась на пороге комнаты. Стояла минуту, две, не решаясь войти. Потом шагнула. Подошла к кровати, опустилась на колени, прямо на холодный, крашеный пол. - Мама… - прошептала она. Людмила открыла глаза. Взгляд у нее был на удивление ясный. Она смотрела на Свету долго, без всякого выражения. Словно на чужого человека. - Мама, это я, Света, - плакала она уже в голос, цепляя худыми пальцами край лоскутного одеяла. - Мамочка, родная… Прости меня. Умоляю, прости… Людмила медленно, как-то натужно повернула голову в мою сторону. Она будто и не видела дочь у своей постели. - Семёновна… пить. Я опешила на миг, а потом метнулась к тумбочке, налила воды из графина в граненый стакан. Света отняла у меня его, руки у нее ходили ходуном, вода расплескивалась на пол. Она поднесла стакан к материнским губам. Людмила не шелохнулась. Ее высохшие губы были плотно сжаты. Она смотрела на Свету, и в ее взгляде не было ненависти. Нет, ненависть - это чувство, это жар. А тут был холод. Такой вселенский холод, от которого застывает кровь. Холод выжженной пустыни, где уже тридцать лет ничего не росло. - Мама, ну хоть глоточек… - лепетала Света. Людмила снова повернула голову ко мне. - Ты… дай. Сердце у меня сжалось в комок. Я взяла стакан из рук Светы, и она отпустила его так покорно, будто у нее не осталось сил даже на то, чтобы держаться за эту последнюю надежду. Я осторожно приподняла Людмиле голову, напоила ее. Она сделала несколько жадных глотков, откинулась на подушки и закрыла глаза. Тишина. Только ходики на стене отсчитывали секунды чьей-то уходящей жизни и чьего-то уходящего шанса. Света не поднималась с колен. Она положила голову матери на руку, на ту, что лежала поверх одеяла, и замерла. - Мама, я ведь знаю, что виновата, - шептала она так тихо, что я едва разбирала слова. - Я ведь за все эти тридцать лет ни одной ночи спокойно не спала. Он мне снится, мама. Мишенька… Снится, как стоит на том берегу, в одном валеночке, и ручкой мне машет… Я просыпаюсь, а подушка вся мокрая. Я всю жизнь наказана, мама. Всю жизнь… Она говорила, и ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий. А я смотрела на Людмилину руку. Старую, в коричневых пятнах, с узловатыми суставами. Руку, которая когда-то качала обоих детей. И я увидела, как под щекой Светы эта рука напряглась и медленно, неумолимо стала выскальзывать, уползать из-под ее головы. Людмила снова открыла глаза. И заговорила. Голос ее был скрипучим, как несмазанная калитка на ветру. - Ты… наказана? - проскрипела она. - Ты пожила. Замуж вышла, я слыхала. Работала где-то. Ела, спала… А он? Он пожил? Он хоть раз видел, как яблони цветут, не пацаном, а мужиком? Он… на дне остался. В ледяной воде. А ты… ты пожила. Каждое слово было как удар кнутом. Негромкий, но хлесткий, оставляющий на душе кровоточащий рубец. - Мама, если бы я могла все вернуть… Я бы сама в ту полынью шагнула, только бы он жил! - взмолилась Света. - Не могла, - отрезала Людмила. - Ты о себе думала. О хахале своем. Он тебе дороже брата был. Она замолчала, тяжело дыша. А потом добавила, глядя куда-то в потолок, будто говорила уже не с Светой, а с кем-то другим, кто был здесь, в этой комнате. - Я как его тогда увидела… синего всего… из воды… так у меня внутри все умерло. И любовь к тебе тоже умерла. Сгорела. Пепел один остался. И этот пепел мне горло тридцать лет жжет. Каждый день. Она вдруг приподнялась на локте, и в глазах ее на миг блеснул прежний, Людмилин огонь. Она посмотрела прямо в лицо дочери. - Ты прощения просишь? А у кого мне просить? У него? Так он молчит. Не отвечает. Может, он тебя простил давно, а может, смотрит с небес и понять не может, как ты по земле ходишь. А я… я не бог, чтобы прощать такое. Я - мать, у которой ты сердце вынула. Света подняла на нее лицо, залитое слезами, полное отчаянной, последней мольбы. - Мама… - Не зови меня так, - выдохнула Людмила и отвернулась к стене. - Уйди. Дай помереть спокойно. При тебе и смерть не идет. Это было страшнее любого проклятия. Света замерла, будто ее ударили. Потом медленно, очень медленно, поднялась с колен. Поднялась, будто сто лет прожила за эти несколько минут. Разгладила на себе платье, одернула кофточку. На ее лице не было больше слез. Ничего не было. Пустота. Она молча развернулась и пошла к выходу. Не оглянувшись. Я видела ее спину - прямую, как палка. Так ходят люди, у которых внутри все оборвалось. Дверь за ней тихонько скрипнула и закрылась. Я подошла к Людмиле. Она лежала, отвернувшись, и казалась совсем маленькой под этим одеялом. - Людмила Григорьевна… - начала я было. - Окно открой, Семёновна, - прошептала она. - Дышать нечем. Душно… Я открыла форточку. В комнату ворвался морозный, чистый воздух, пахнущий снегом. Людмила глубоко вздохнула раз, другой и затихла. Я потрогала пульс - нитевидный, еле-еле. Дала ей лекарство, она и не сопротивлялась. Той же ночью ее не стало. Умерла во сне, тихо. Когда я утром пришла, она так и лежала, отвернувшись к стене. Только рука, та самая, которую она вытащила из-под головы дочери, была крепко сжата в кулак. Будто она так и не разжала его за тридцать лет. Будто в нем она держала все свое горе, всю свою нелюбовь и с ним же ушла. Хоронила ее Света. Приехали ритуальщики из города, привезли гроб, все сделали. Стояла она у свежей могилы рядом с другой, старой, где под снегом спал Мишенька. Стояла без слез, без единого слова, закутанная в свой городской платок. Ветер трепал его концы, а она смотрела на два земляных холмика, ставший последним и единственным местом встречи для ее семьи. После похорон зашла ко мне. Молча села на тот же стул, что и два дня назад. Я снова налила ей чаю. - Спасибо вам, Валентина Семёновна, - сказала она тихо. - За все. Я уезжаю. - Куда ж ты теперь? - Не знаю. Куда-нибудь. Подальше отсюда. Мы помолчали. А потом она подняла на меня свои пустые глаза и спросила: - Как вы думаете… Там… они встретятся? Мама и Миша? Что я могла ей ответить, дорогие мои? Что я, старый деревенский фельдшер, знаю о том, что бывает там? - Думаю, встретятся, - сказала я. - Там обид нет. Там только свет. Она кивнула, будто поверила. Или сделала вид, что поверила. Встала, надела свой платок и ушла, не прощаясь. Я смотрела ей в спину из окна своего медпункта. Маленькая, одинокая фигурка, идущая по заснеженной деревенской улице в никуда. Идет, несет на себе два креста: один - за вину, другой - за непрощение. И какой из них тяжелее, одному богу известно. Вот и скажите мне, милые мои, что страшнее: умереть, не простив, или жить, непрощенной? #ЗапискиСельскогоДоктора источник 

Для внуков куска хлеба пожалела.

ВЫБРАЛА ДЕДА

Свекровь привыкла хозяйничать у сына, но правила изменились Металлический скрежет эхом разносился по лестничной клетке. — Даша, ты чего там заперлась? За дверью кто-то яростно ковырял замочную скважину. — У меня замок заело! Ключ не лезет! Даша стояла в прихожей и молча слушала эту возню. Брелок в виде плюшевого медведя звонко бился о металл. — Открывай давай, у меня руки отсохли! Даша повернула защелку. Она приоткрыла дверь. Ровно настолько, чтобы преградить проход своим телом. На коврике стояла Лидия Петровна. В одной руке она держала тот самый ключ с медведем. Во второй — стопку пластиковых контейнеров с едой. У ее ног стоял объемный пакет из супермаркета. — Ты оглохла? Свекровь возмущенно уставилась на невестку. — Я десять минут тут ключом ковыряю! — Добрый вечер, Лидия Петровна. Даша не сдвинулась с места. — Ключ не лезет, потому что личинка другая. Я замок поменяла. Свекровь замерла с поднятой рукой. — Какую еще личинку? — Обычную. В дверном замке. — Я к сыну пришла! Даша поправила волосы. — А попали в чужую дверь. Все началось во вторник. Это был самый обычный рабочий день. Но у Даши с самого утра раскалывалась голова. Мигрень накатила плотной тяжелой волной, отдавая стуком в висках. Начальник посмотрел на ее серое лицо и отпустил домой отлежаться. Она добралась до своей станции. Дошла до панельной пятиэтажки. Выпила сразу две таблетки. Задернула плотные шторы в спальне и провалилась в сон прямо поверх покрывала. Проснулась Даша от постороннего звука. В прихожей щелкнул замок. Хлопнула входная дверь. Кто-то уверенным шагом прошел в квартиру. Звякнула посуда. Затем загремели кастрюли. Даша накинула домашнюю кофту. Она вышла из комнаты, держась за стену. У холодильника хозяйничала Лидия Петровна. На ней был ее любимый домашний халат, который она давно привезла и оставила «на всякий случай». Она деловито расставляла по полкам свои бесконечные судочки. — Лидия Петровна, вы как зашли? Свекровь даже не обернулась. — Ключом, как еще! — Я же спала. Я болею. — А плита грязная! Лидия Петровна требовательно указала пальцем на варочную панель. — Я же как лучше хочу. Пришла вот, еды сыночке принесла. — Мы сами готовим. — Вижу я, как вы готовите! Свекровь открыла дверцу холодильника шире. — В холодильнике мышь повесилась. Одни йогурты стоят. Мужику мясо нужно! Мужика кормить надо! — У меня мигрень. Я взяла отгул. Свекровь фыркнула. — Мигрень у нее! В моем-то возрасте никаких мигреней не было! Мы на заводе в две смены пахали! А ты спишь посреди дня. — Пожалуйста, давайте не сегодня. Даша потерла виски. Боль пульсировала в голове с новой силой. — А когда? Пылища кругом! На подоконнике палец проваливается. Лидия Петровна демонстративно провела рукой по столешнице. — Вы зачем мои вещи в ванной перекладывали? Даша заметила приоткрытую дверь в санузел. — Я порядок навожу! Раз ты не умеешь! — Лидия Петровна, это моя ванная. И мои вещи. — Белье твое в корзине кисло. Я стирку запустила. Илюшины рубашки отдельно, твои тряпки отдельно. — Я просила не трогать мое грязное белье! — Ишь ты, цаца какая. Свои вещи у нее. Мы одна семья! Свекровь достала из шкафчика свою именную кружку с красными маками. Она налила себе воды из фильтра. — Вы не имели права рыться в корзине. — Я материнский долг выполняю. Илюша ходит мятый! — Илья взрослый мужчина. Он умеет пользоваться утюгом. — Мужчина деньги в дом приносит! А ты уют должна создавать. — Мы работаем одинаково. — Иди спи дальше, болезная. Я Илюше рубашки поглажу. Даша не стала вступать в перепалку. Голова гудела слишком сильно. Каждое слово отдавалось болью в затылке. Она просто ушла в спальню и закрыла дверь. Свекровь гремела тазами и посудой еще часа три. Она демонстративно громко переставляла стулья. Включала воду на полную мощность. Наконец, входная дверь хлопнула. Квартира погрузилась в тишину. Вечером домой вернулся Илья. Он скинул кроссовки на коврик и прошел на кухню. — О, мама котлет принесла! Он довольно потер руки. Даша сидела за кухонным столом. Она уже пришла в себя после таблеток, но чувствовала себя разбитой. — Твоя мама сегодня пришла без звонка. Своим ключом. — Ну пришла и пришла. Она же помочь хотела. Илья достал пластиковый контейнер и поставил в микроволновку. — Илья, я болела. Я спала. — Она же тихонько. — Она завалилась в квартиру. Перерыла мое грязное белье. И отчитала меня за пыль на подоконнике. — Даш, ну ты же знаешь маму. — Знаю. Поэтому прошу тебя забрать у нее ключ. Микроволновка тихо гудела. Илья отвел взгляд. Он принялся изучать рисунок на скатерти. — Глупости не говори. Как я у родной матери ключ заберу? — Ртом. Скажешь, что мы взрослые люди. И что врываться к нам нельзя. — Она обидится! — А то, что я у себя дома не могу расслабиться, тебя не волнует? — Ты из мухи слона делаешь. Илья достал горячие котлеты. Запах жареного лука заполнил кухню. — Потерпи. Она же не со зла. — Я не хочу терпеть в своей квартире. — Взрослый человек, ну что я ее воспитывать буду? Она жизнь прожила! — Я этот ключ дала три года назад. На случай, если трубу прорвет. — Ну вот, видишь. Полезная вещь. — Я дала его для аварий. А не для ревизий по вторникам. — Даша, хватит мне мозг пилить. Илья взял вилку. — Я после работы. Я устал. Я хочу просто поесть котлет в тишине. — Ты не хочешь с ней ссориться. Тебе так удобно. — Да, мне так удобно! Это моя мать! — А я твоя жена. — Ой, только не начинай этот детский сад. Выбирай, я или мама. Илья взял тарелку и ушел в комнату к компьютеру. Разговор был окончен. Илья выбрал позицию страуса. Спрятал голову в песок. Ему было проще терпеть недовольство жены, чем выслушивать истерики матери. Даша поняла это очень четко. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. На следующий день, в среду, она взяла полдня за свой счет. Она вызвала мастера. Молодой парень с чемоданчиком инструментов приехал через час. Процедура заняла пятнадцать минут и стоила пару тысяч рублей. Личинка замка стала новой. Старые ключи превратились в бесполезные куски металла. Даша вынесла из ванной халат свекрови. Вытащила из шкафчика кружку с маками. Нашла в прихожей резиновые тапочки. Она аккуратно сложила все это в пакет из супермаркета. Теперь, в пятницу вечером, Лидия Петровна стояла на лестничной клетке и переваривала информацию. — Ты в своем уме?! Свекровь отмерла и шагнула вперед. — Вполне. Даша не сдвинулась с места. — Я к родному сыну пришла! — А попали в закрытую дверь. — Пусти немедленно! Лидия Петровна попыталась протиснуться в прихожую. Даша уперлась рукой в дверной косяк. — Голубцы остынут! Я полдня у плиты стояла! — Заберите голубцы домой. Даша говорила сухо, без крика. — И пакет свой не забудьте. Она кивнула на объемный пакет, стоящий у ног свекрови. — Какие еще вещи? — В пакете. Лидия Петровна опустила глаза. Она только сейчас поняла, что пакет выставили из квартиры до того, как открыли дверь. Она заглянула внутрь. — Мой халат? — Да. И ваши резиновые тапочки. И кружка. — Ты мои вещи за дверь выставила?! Лидия Петровна перешла на возмущенный визг. Эхо разнеслось по всем этажам. — Я аккуратно собрала их. Чтобы вам было удобно забрать. — Ты меня из дома выгоняешь?! Да как ты смеешь! Свекровь затряслась от гнева. Пластиковые контейнеры в ее руках жалобно скрипнули. — Вы здесь не живете, Лидия Петровна. — Это квартира моего сына! Вы семья! — Наша семья. А вы в нее не входите. Вы — мама. Это разный статус. — Илюша за эту квартиру ипотеку платит! Своими деньгами! — Мы платим вместе. — Мужик горбатится, а ты тут свои порядки наводишь! Даша смерила свекровь долгим взглядом. — Илья платит ровно половину ежемесячного платежа. — Все равно! У вас все общее! В браке куплено! — А первый взнос был с моей проданной студии. Семьдесят процентов от всей стоимости этой квартиры. Напомнить? Лидия Петровна на секунду осеклась. Про деньги она не любила вспоминать. В глубине души она знала, что при любом раскладе сын останется ни с чем. Но сдаваться не собиралась. — Какая разница, чьи деньги! Я мать! Я имею право знать, как живет мой сын! — Вы приходите сюда каждую неделю. Без предупреждения. — Я с гостинцами иду! Для вас стараюсь! — Вы идете с ревизией. Проверяете шкафы. Перекладываете мое белье. — Я порядок навожу! — Я умею сама. И без вашей помощи. — Я буду приходить к сыну, когда захочу! Свекровь грозно потрясла стопкой судочков. — Нет. Не будете. — Ах так?! Ну держись! Лидия Петровна торопливо вытащила из кармана смартфон. Она тыкала пальцем в экран, путаясь в контактах. — Я Илюше позвоню! Он тебе быстро мозги на место вправит! Принцесса выискалась! — Звоните. Даша скрестила руки на груди. Гудки раздавались из динамика на весь тамбур. Свекровь специально включила громкую связь. Чтобы невестка слышала свой приговор. Трубку сняли на пятом гудке. — Да, мам. Голос Ильи звучал запыханно. На заднем фоне играла музыка и лязгало железо. — Илюша! Лидия Петровна чуть не плакала от возмущения. — Твоя жена совсем с катушек слетела! — Что случилось опять? — Она замки сменила! Мать родную на порог не пускает! В динамике послышалось только тяжелое дыхание мужа. — Вещи мои в мешок сгрузила, как бомжихе! Стою тут на лестнице, как собака! — Даш, ну ты чего? Голос мужа прозвучал растерянно и жалко. Даша наклонилась к телефону свекрови. — Я поменяла личинку, Илья. Как и обещала. — Зачем? Нормально же общались. — Нормально было до вторника. Я просила тебя поговорить с мамой. Ты отказался. — Ну зашла и зашла. Делов-то. — Я терпела три года. Хватит. — Ну мам... Илья явно не хотел вникать в конфликт. Ему было физически некомфортно находиться между двух огней. Особенно сейчас, посреди тренировки. — Даш, ну пусти ее. Потерпи. Она же не со зла. — У себя дома командуйте. А здесь правила изменились. — Илюша! Свекровь снова перетянула внимание на себя. — Скажи ей, чтобы открыла немедленно! В моем-то возрасте по лестницам бегать! У меня давление скачет! — Мам, давайте не будем, а? Илья промычал в трубку что-то невнятное. — Разбирайтесь сами. Я на тренировке. — Какая тренировка?! Я на пороге стою! — Я перезвоню. Звонок оборвался. Короткие гудки отрезали последнюю надежду. Лидия Петровна непонимающе уставилась на погасший экран смартфона. Магическое оружие дало осечку. Сын выбрал путь наименьшего сопротивления. Он просто сбежал от проблемы, оставив женщин разбираться самостоятельно. — Разбирайтесь сами, — эхом повторила Даша слова мужа. Свекровь стояла на коврике. Вся ее уверенность куда-то испарилась. Без поддержки сына воевать на чужой территории не имело смысла. — Я же голубцов ему принесла. Она прижала пластиковые контейнеры к груди. Как щит, который больше ни от чего не защищал. — Заберите их домой, Лидия Петровна. Даша начала закрывать дверь. — И пакет с тапками не забудьте. До свидания. Щелкнул новый замок. Наступил вечер воскресенья. Прошло ровно две недели с того скандала на лестничной клетке. Илья лежал в гостиной на диване и листал новостную ленту в телефоне. Он старался вообще не вспоминать ту историю. Для него конфликта больше не существовало. Мать не жаловалась, жена не пилила — значит, все отлично. Даша загружала стиральную машину в ванной. В прихожей раздалась резкая трель. Звонок разнесся по всей квартире. Илья даже не пошевелился на своем диване. Даша вытерла руки полотенцем. Она подошла к входной двери и посмотрела в глазок. На лестничной клетке стояла Лидия Петровна. Она переминалась с ноги на ногу. В руках у нее снова был пакет с пищевыми контейнерами. Даша повернула защелку и открыла дверь. Свекровь недовольно сощурилась. Но скандалить с порога не стала. — Проходите, Лидия Петровна, — сухо произнесла Даша. Она сделала шаг в сторону, освобождая проход. — Руки можно в ванной помыть. Свекровь шагнула через порог. Она осторожно поставила пакет на скамью в прихожей. Разулась, аккуратно поставив обувь на коврик. — Я блинчиков напекла. Лидия Петровна покосилась на закрытую дверь гостиной. — Илюша любит. За эти две недели никто не стал совершенно другим человеком. Лидия Петровна все так же считала невестку плохой хозяйкой, которая не заслуживает ее сына. Она все так же пыталась контролировать жизнь Ильи через принесенную еду. Она все так же носила свои бесконечные пластиковые судочки. А Илья все так же прятался от любых семейных проблем. Но теперь Лидия Петровна звонила в дверь. И покорно ждала на коврике, пока ей откроют. #ЮляС источник

Как котёнок уберёг от гибели свою будущую хозяйку. Мистическая история.

Внезапный визит бывшего мужа и его молодой жены

Консервы. Говорят, что когда-то заключённые, бежавшие из северных лагерей, брали с собой консервы. Эти консервы не надо было тащить в заплечных мешках. Они бежали рядом сами. Очень удобно, очень. Когда в бескрайней тайге нечем было поживиться, консерву съедали. Консерва до последнего не догадывалась о том, что её участь - быть съеденной. И взяли-то её с собой только для этого. Консерва просто бежала со всеми на волю. * * * * * Жутко? Ну да. Ну что ж, всё как в жизни. А у вас есть консервы? Есть. Почти у каждого в жизни была такая консерва.Вскрыть, если наступит голод. Сожрать. Выкинуть пустую баночку. И бежать дальше. И каждый, наверняка, хоть раз в жизни был консервой сам. * * * * * Вот Сашка. Живёт с Аней. Она два года ждёт его с работы, готовит ему жрать и делает массаж перед сном. Она смотрит на него тепло. Думает, когда же... Хочет ребёнка. Он всё ещё надеется вернуться к бывшей жене, которая ушла от него три года назад. Аня всё это время бежит рядом и не знает, что она просто консерва. * * * * * Вот Лёшка. Он полтора года ждёт. Ждёт, пока Маринка ему позвонит. И хотя бы предложит выпить вместе кофе. О большем ему даже мечтать страшно. Она звонит иногда раз в месяц, иногда в два. И тогда он седлает свою субару и три с половиной часа мчится по жутким дорогам. Мчится в другой город. В котором живёт Марина. Она может выйти и встретить его, а может и просто отморозиться. Да, она, конечно же, знает, что ему ехать к ней три с половиной часа. В те моменты, когда ему всё же удаётся её увидеть, она плачется ему в жилетку. Её снова бросил женатый любовник. Он бросает Марину с периодичностью раз в месяц. Иногда в два. Потом он, конечно же, возвращается. Иногда возвращается за те три с половиной часа, которые Лёшка мчится к Марине. Именно поэтому Марина иногда просто не берёт трубку, когда Лёшка приезжает. Лёшка спал с ней всего два раза, полтора года назад. Он тогда уже решил, что она ему нужна. Сильно-сильно. С первой ночи. Так бывает. Когда всё остальное без этого человека как бы теряет смысл. Поэтому он берёт трубку, когда она звонит. Он ничерта не может с этим сделать. И так тоже бывает. Марина, наверняка, понимает, что вряд ли к ней будут мчать из другого города три с половиной часа исключительно из дружеских чувств. Но это её консерва. Вскрыть, если наступит голод. Сожрать. Выкинуть пустую баночку. И бежать дальше. Впрочем, она ведь тоже консерва. Для человека, который пользует её пять лет, заслоняя собой лучшие Маринкины годы, говорит о любви, но всё никак не уходит от жены... * * * * * Или Ксюха. Могла б давно построить жизнь. Но последние шесть лет, раз в полгода, недельки на две, на горизонте появляется Вова. Её Вова. Её. Уставший от жизни, в очередной раз в ком-то запутавшийся, клянущийся в том, что наконец-то понял, всё-всё понял, и нет в мире места лучше, чем с Ксюхой рядом. Он исчезает не внезапно. Последние дни перед уходом он придирчив, ему всё не нравится и всё не по нутру. В эти дни Ксюха вся внутри сжимается, потому что понимает: он снова исчезнет. Она будет ждать, она тоже ничерта не может с этим поделать. Она верит, что однажды он останется. Он не спешит убеждать её в обратном. Иногда у неё будет кто-то появляться. Так, ничего серьёзного. Она ведь знает, что где-то есть Вовка. Он вскроет Ксюху, когда наступит голод. Сожрёт. Выкинет пустую баночку. И побежит дальше. Екатерина Безымянная #авторскиерассказы

Ты меня сгубила, доченька.