Язар Бай

Дом Петра Захаровича завещали Антонине. Об этом ей сообщили прямо у кладбищенской калитки, ещё с комьями мёрзлой земли на лопатах. И улица замолчала. На секунду. А потом зашепталась. — Слыхали? Дом ей отписал. Весь, со всем добром. — А я что говорила. Недаром она к нему бегала. Антонина стояла в чёрном пальто, поправляла платок озябшими пальцами и слышала каждое слово. Их и не прятали особо. Так, вполголоса, чтоб она вроде не разобрала, а на деле чтоб разобрала наверняка. Зинаида, соседка через два дома, протиснулась поближе. Глаза у неё блестели. — Тонь, а Тонь. Носила ему супчик-то? — Она ухмыльнулась, оглядываясь на других баб. — Знаем мы этот супчик. — Что ты знаешь, Зина, — тихо сказала Антонина. — Да всё я знаю. — Зинаида подбоченилась. — Не первый день на свете живу. Одинокий дед, вдовушка через забор. Дом отписал. Тут и думать нечего. — Думать всегда есть чего. Только вам лень. Антонина посмотрела на неё долго. Больше ничего не ответила. Повернулась и пошла к автобусу. А за спи

Часть 1. Тридцать минут. Часть 2. Телефон висел в дежурке, на бетонной стене, выкрашенной зелёной краской. Трубка холодная, провод перекручен. Греков набрал номер и слушал гудки, прижав трубку плечом, пока застёгивал верхнюю пуговицу кителя. – Алло, – голос Нины, далёкий, с шипением на линии. – Это я. Заступаю. – Веня, ты когда вернёшься? Утром? – К десяти. Может, позже, если смену задержат. В трубке что-то зашуршало. Где-то на заднем плане играло пианино, неровно, с остановками. Нина давала урок. Соседская девочка разучивала гаммы, одну и ту же фразу, раз за разом. – Маше нужно лекарство от горла, – сказала Нина. – То, в зелёной коробке. В военторге было. Купишь завтра? – Куплю. – Не забудь. У неё температура к вечеру. – Не забуду. Спать ей дай, не корми гаммами. Нина тихо засмеялась. Пианино за стеной сбилось и начало фразу заново. – Иди уже, – сказала она. – Замёрзнешь там у себя. – Там не мёрзнут. Там греют приборы. Он положил трубку. Сын, Дима, уже наверняка спит. Завтра в школу,

Чужое лицо. Часть 1. Палата Человек у кровати держал её за руку. Руку она узнала сразу, всем телом. А лицо над этой рукой было лицом чужого человека. Марина моргнула, привыкая к свету. Палата. Серый потолок, окно в дожде, гудение лампы над дверью. Она вспомнила это раньше, чем поняла, как тут оказалась. Память была при ней, целиком. Ночью была скорая, был жар, от которого темнело в глазах, был свет в потолке, бегущий назад. Её зовут Мариной. Тридцать четыре, редактор, учебники, красная ручка на полях корректур. Память не подвела ни в чём. А вот человек, который держал её за руку, не узнавался никак. – Ну привет, – сказал он тихо. – Напугала ты нас. Голос она узнала. Низкий, по утрам хрипловатый, родной до того, что в горле стало тесно. Свой человек. Самый близкий. Марина подняла на него глаза и стала искать лицо. Лицо было прямо перед ней, близко, в сером свете из окна. Тёмная борода с редкой сединой. Тяжеловатые скулы, тёмные брови, морщинка между ними. Глаза смотрели на неё с тревого

Сырой ветер задувал под афганку. Кольцов поправил воротник и шагнул к ларьку, где продавали чай за десять рублей стакан. На Курском вокзале воздух стоял тяжёлый. Пахло мокрой обувью, кислым паром от решёток отопления и чебуречным чадом из ларька у первой платформы. Кольцов купил стакан и обхватил его пальцами. Но те не согрелись, потому что чай был жидкий, с привкусом жжёного сахара, и остывал быстрее, чем можно было пить. Третье утро на вокзале, и ритм уже стал привычным. В шесть приходила уборщица с ведром, в семь менялась охрана. А в восемь привокзальная площадь наполнялась голосами таксистов. Скамейка в зале ожидания, третья от окна, левый край. Его место. В кармане афганки лежали сорок три рубля. Билет до Владимира стоил двести, а буханка серого хлеба двенадцать. На четыре дня хватит, если не покупать больше ничего. Из динамика над головой забубнили про поезд на Нижний. Но Кольцов не слушал. Смотрел на лужу под ногами, рыжую от натащенной грязи, и в ней тряслось мутное отражение