Из опеки позвонили и сказали: у вашего папы есть ещё один ребёнок.

Мальчик, семь лет. Некому забрать Мы договорились на десять утра. Я знала
На лестничной площадке стояла женщина в сером пальто, с папкой под мышкой. Рядом — мальчик. Худой, в растянутой синей кофте, с рюкзаком, который был почти больше него самого.
Он не смотрел на меня. Смотрел в пол. Так смотрят дети, которые уже привыкли, что их нигде не ждут.
— Здравствуйте, — сухо сказала женщина. — Я из опеки. Это Артём.
У меня пересохло во рту.
Папа умер три недели назад. Инфаркт. Быстро, глупо, внезапно. Мы с ним почти не общались последние годы. После того как он ушёл от мамы, у него будто началась другая жизнь, в которой для меня места почти не осталось.
Но даже тогда я думала, что знаю о нём всё.
Оказалось — нет.
— Его мать… — женщина замялась. — Вчера её лишили прав. Родственников больше нет. По документам ваш отец указан официально.
Я смотрела на мальчика и не понимала, что чувствую. Злость? Жалость? Шок?
Семилетний сын.
У моего отца.
Я медленно отошла от двери.
— Проходите.
Мальчик вошёл тихо-тихо, будто боялся занять слишком много места. Снял ботинки и аккуратно поставил их у стены. Даже не спросил куда.
Словно уже сотни раз бывал в чужих домах.
— У него немного вещей, — сказала сотрудница опеки. — Мы понимаем, ситуация непростая. Если захотите отказаться…
— Чаю будете? — перебила я неожиданно даже для самой себя.
Женщина удивлённо моргнула.
А мальчик впервые поднял глаза.
И в этот момент у меня внутри всё оборвалось.
Потому что это были глаза папы.
Те же серые, с чуть опущенными уголками. Тот же взгляд — будто человек всё время ждёт удара.
Пока женщина объясняла бумаги и временную опеку, я почти ничего не слышала. Только ловила боковым зрением, как мальчик сидит на самом краешке дивана, крепко вцепившись пальцами в лямку рюкзака.
— Артём, хочешь есть? — спросила я, когда дверь за сотрудницей закрылась.
Он быстро кивнул. И тут же испуганно мотнул головой:
— Нет… Я потерплю.
У меня защипало в носу.
Я ушла на кухню и расплакалась впервые после похорон папы.
Потому что вдруг поняла: вот оно, его последнее «прости».
Не письмо. Не слова.
Этот ребёнок.
Через полчаса Артём ел суп так быстро, будто боялся, что тарелку отнимут. А потом осторожно спросил:
— А меня точно не отвезут обратно?
Я сжала ложку в руке.
— Куда обратно?
Он пожал плечами.
— Куда обычно. Где много детей.
И сказал это спокойно. Привычно.
Словно речь шла не о детдоме, а о временной остановке автобуса.
Я долго молчала.
А потом вдруг услышала собственный голос:
— Нет. Не отвезут.
Он посмотрел недоверчиво.
— Правда?
Я кивнула.
И в эту секунду мальчик впервые за весь день улыбнулся.
Совсем чуть-чуть.
Но этого хватило, чтобы моя прежняя жизнь закончилась.
Ночью я почти не спала.
В детской, которую много лет использовали как кладовку, тихо поскрипывала старая кровать. Артём ворочался во сне, что-то бормотал, иногда резко вздрагивал.
Около трёх часов я услышала его крик...
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ [👇] [👇] [👇] ПОЖАЛУЙСТА ,
НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ) [⬇]