Деньги и судьбы | РАССКАЗЫ

— Если твоя мама решила перекрасить забор вокруг своего палисадника в цвет увядающей фуксии, это еще не повод выгребать из тумбочки последние сорок тысяч, отложенные на ремонт холодильника, — Света методично резала огурцы для салата, и каждый удар ножа о деревянную доску звучал как приговор военного трибунала. — Холодильник, Руслан, в отличие от твоей мамы, не доживет до осени. Он уже сейчас издает звуки раненого бизона и подтекает снизу, как старый пудель. Руслан, сидевший на табурете и увлеченно соскребавший ложкой остатки подливы из вчерашнего гуляша с тарелки, даже не поднял головы. Мужчина в свои сорок восемь лет обладал уникальным даром: в моменты семейных кризисов он умел мимикрировать под предмет кухонной мебели. — Маме нужнее, Свет, у нее давление от этого серого забора поднимается, — буркнул он, аккуратно облизывая ложку. — Кира Валерьевна сказала, что эстетика пространства напрямую влияет на работу левого желудочка. А холодильник мы починим. Там просто надо какую-то фиговину

— Да ты не переживай, Инга, Ленка с девчонками только перекантуются, пока у них там в Воронеже с жильем решится, — Егор так усердно размазывал кабачковую икру по куску батона, словно пытался зашпаклевать трещину в семейном бюджете. — Родная сестра всё-таки, не чужие люди. Инга молча смотрела, как муж отправляет бутерброд в рот. Календарь на стене показывал третье июля, за окном плавился асфальт, а по телевизору передавали очередные новости про дефицит бензина и очереди на заправках. Но главная топливная катастрофа разворачивалась прямо сейчас на её кухне. Дело было даже не в том, что тридцатиметровая «двушка» у метро «Сокол», доставшаяся Инге от бабушки, никак не была рассчитана на цыганский табор. И не в том, что Егор, никого не спросив, оформил сестре и племянницам постоянную регистрацию — мол, Ленке для нормальной работы надо, а девчонкам для учебы. Инга, проработав тридцать лет в отделе логистики и повидав таких «пассажиров», сразу почуяла: добром это не кончится. Но масштабов бедс

— Саш, поворачивай сильнее, у меня уже рука устала эту сумку держать, — Катя сердито подергала ручку калитки. — Не идет, Катюш, словно ключ вообще не отсюда, — Савелий сердито пропыхтел, вытираю пот со лба. — Как это не отсюда, если мы этим замком лет десять пользовались, и он открывался даже от доброго слова? Раньше калитка любимой дачи встречала Катю приятным скрипом, но сегодня в начале июля она стояла монументально, как ворота подземного бункера. За забором послышался тяжелый шаг, и на дорожке показалась Евгения Викторовна. Свекровь была облачена в парадный шелковый халат с драконами, а в руке держала надкусанное яблоко. — А, Катенька, Сашенька, приехали, — благостно улыбнулась пожилая женщина, не торопясь открывать. — А мы тут замки поменять решили. Старые-то совсем иссохли, того и гляди воры залезли бы. — Мама, а предупредить? — Саша удивленно захлопал глазами. — Мы тут с сумками, в багажнике продукты тают. — Так сюрприз же, — свекровь наконец повернула новенький, блестящий ключ.

— Виталик, у нас на счету осталось тридцать две тысячи рублей и две копейки, — Полина положила телефон на клеёнчатый стол рядом с миской, в которой остывали нафаршированные фаршем перцы. — Это всё. Наш стратегический запас на чёрный день, ремонт стиральной машины и твою новую резину. Куда делись остальные триста тысяч, которые мы три года откладывали, во всём себе отказывая? Виталик, крупный пятидесятидвухлетний мужчина в выцветшей домашней футболке, даже не вздрогнул. Он усердно ковырял вилкой в тарелке, пытаясь отделить шкурку от болгарского перца. Вид у него был благостный, как у кота, который только что доел хозяйскую сметану и теперь искренне уверен, что в этой жизни ему ничего не грозит. — Полечка, ну чего ты сразу начинаешь? — Виталик поднял на неё честные, слегка навыкате глаза. — Не делись, а пошли на благое дело. У Алиночки юбилей, тридцать пять лет. Женщина вступает в пору элегантного расцвета. Не в чебуречной же ей гостей принимать. — В пору элегантного расцвета, говоришь?

— Семен, если твоя двоюродная сестра еще раз назовет мою окрошку на кефире «жидким недоразумением» и потребует кваса, я заставлю ее саму чистить картошку на всю нашу ораву. — Оленька, ну Любочка просто привыкла к другому канону, у них там в Самаре свои традиции, — Семен уныло ковырял вилкой остывшую яичницу, стараясь не встречаться взглядом с женой. — В Самаре, может, и традиции, а у нас в начале июля — тридцать градусов в тени и коммуналка за трешку, которую твои родственники почему-то принимают за бесплатный пятизвездочный отель, — Оля решительно грохнула чашкой по столу. В нашей квартире случилось стихийное собрание родственников, и я не знаю, как их выдворить. Эту мысль Оля прокручивала в голове последние четыре дня, как заезженную пластинку. На календаре стоял макушка лета, асфальт за окном плавился, а в их стандартной трехкомнатной квартире плавились остатки Олиной нервной системы. Все началось с невинного звонка Любочки, сестры Семена по материнской линии. «Ой, мы проездом в сан

— Аллочка, ты только не волнуйся, но доктор строго-настрого велел мне дышать сосновым воздухом именно в первую декаду июля. Я уже упаковала чемодан и еду к вам на дачу. Приготовь к моему приезду тушеную курицу с молодой картошкой, только укроп мелко не режь, у меня от него изжога. Алла нажала на красную иконку на экране смартфона и шумно выдохнула, глядя на потемневший дисплей. Сосновый воздух у них на участке, конечно, присутствовал в количестве двух облезлых сосен у самого забора, но главным лечебным фактором здесь всегда был бесплатный пансион с трехразовым питанием. Вере Григорьевне исполнилось семьдесят два года, и её здоровье обладало удивительным свойством. Оно катастрофически ухудшалось при виде прополочной тяпки и мгновенно восстанавливалось, стоило зашуметь углям в мангале или зайти разговору об отдыхе за чужой счет. Начало июля выдалось таким, что асфальт в городе плавился, как дешевый сыр в микроволновке. На даче в кооперативе «Ромашка» было чуть прохладнее благодаря близос

— На что ушли триста сорок рублей в прошлый вторник? — Ваня сидел на кухонном уголке, вооружившись блокнотом в клеточку и копеечной шариковой ручкой. — На хлеб, кефир и пучок укропа, — ответила Вика, методично отмывая раковину от налета. — Кефир можно брать по акции в магазине за углом, там на четыре рубля дешевле, — строго заметил супруг, выводя в блокноте кривую цифру. — С сегодняшнего дня вводим жесткий учет, финансовая дисциплина превыше всего. Вика вздохнула, глядя на его полысевшую макушку. На дворе стоял жаркий июль, асфальт за окном плавился, а у пятидесятивосьмилетнего Ивана Ивановича, судя по всему, окончательно расплавился здравый смысл. Муж внезапно объявил, что его личные доходы отныне неприкосновенны и пойдут на некие глобальные мужские цели, а весь быт ложится на Викину среднюю зарплату. Но с одним условием: отчет за каждую потраченную копейку. Всю жизнь они жили как обычные люди. Деньги складывались в тумбочку, откуда черпались по мере надобности на колбасу, коммунальны

— Подвинься, Коля, твоя мама завезла вторую партию рассады столетников, и теперь на веранде можно открывать филиал ботанического сада, — Алена решительно втиснула кастрюлю со свежим пловом между трехлитровой банкой с солеными огурцами и коробкой со старыми журналами «Здоровье». — Алена, ну ладно тебе, человек от чистого сердца, — Коля робко ковырял вилкой в тарелке, стараясь не смотреть жене в глаза. — Дом-то большой, сто шестьдесят квадратов. Места, что ли, жалко? — Места мне не жалко, Коля, мне жалко свою нервную систему, которая у меня одна и в кредит не выдается, в отличие от этого особняка, — отрезала Алена, вытирая столешницу с такой яростью, будто пыталась стереть с нее само присутствие родственницы. На дворе стояло начало июля. Солнце жарило так, что даже асфальт на подъездной дорожке к их новому семейному гнезду казался мягким, как пластилин. Еще три месяца назад Алена и Коля были приличными городскими жителями, владельцами двух двухкомнатных квартир — одной наследственной, др

— Арсений, скажи мне как художник художнику, ты зачем увёз забор? — Арина стояла посреди дачного участка, подпирая бока руками, и созерцала сиротливые старые штакетники, которые держались исключительно на честном слове и паутине. — Вот этот новый, красивый, зелёный металлопрофиль, за который я лично отвалила тридцать пять тысяч рублей, кровно заработанных на проверках годовых отчётов. Где он? Арсений, ковырявшийся в моторе старой «Лады», нехотя высунулся из-под капота. На его носу красовалось живописное пятно от мазута, придававшее ему сходство с неудачливым партизаном. — Ариша, ну что ты сразу начинаешь шуметь, как прибой в Коблево? — миролюбиво отозвался муж, вытирая руки обрывком какой-то древней простыни. — Маме нужнее. У неё в посёлке завалилась задняя межа, там соседские гуси ходят как к себе домой. Буквально топчут её личную жизнь и клубнику. А у нас тут что? СНТ «Рассвет», приличные люди вокруг, интеллигенция. От кого огораживаться-то? — От тебя, Сеня! — Арина глубоко вздохнула

— Римма, ты не поверишь, но в «Пятёрочке» по акции остался только один вид тушёнки, и тот из субпродуктов девятой категории, — Сергей с порога шлёпнул на кухонный стол два увесистых пакета, в которых сиротливо звякнули банки. — Зато на заправке за углом очередь такая, будто там бесплатно наливают амброзию, а не девяносто второй по талонам. Римма, аккуратно срезая потемневшие бока с килограмма картошки, купленной на рынке у хмурого деда по цене чугунного моста, даже не повернулась. Начало июля выдалось таким жарким, что асфальт во дворе напоминал пластилин, а семейная жизнь — затяжную осаду. — Наливают, Серёженька, наливают, — меланхолично отозвалась она, отправляя очищенную картофелину в эмалированную кастрюлю с водой. — Только не амброзию, а последние остатки твоего семейного бюджета. Сколько у нас там в баке? На полтора плевка до дачи и обратно? — Чуть больше половины, — вздохнул муж, усаживаясь на видавший виды табурет и пытаясь незаметно стянуть с тарелки кусочек малосольного огурц