Деньги и судьбы | РАССКАЗЫ

— Настя, ты мыслишь масштабами позавчерашнего дня, — Сергей ткнул пальцем в экран телефона, где сияла новенькая тридцатиэтажная башня цвета мокрого асфальта. — Здесь семьдесят квадратных метров тесноты, а там за те же деньги будет хорошая сотня метров в районе с потрясающей экологией. Нам нужен воздух, понимаешь? Настя даже не шелохнулась. Стоя с резиновой желтой перчаткой на правой руке и тяжелым хромированным сифоном в левой, она как раз размышляла о законах физики. Почему, например, волокнистая субстанция из умывальника смывается только после третьего заклинания сантехника седьмого разряда, а мужская логика растворяется в воздухе при первом же запахе чужой недвижимости? Конец сентября выдался на редкость промозглым. За окнами сталинского дома тяжело шумели клены, роняя багровые листья прямо на капоты дорогих машин, запаркованных вдоль бульвара. До исторического музея пешком было ровно двенадцать минут неспешной походки пожилого профессора, а до ближайшей станции метро — ровно три. П

— Покупатели приедут в субботу к двум часам, так что освободи половину сарая и вытащи оттуда свои банки, — будничным тоном объявил Игорь, вытирая руки вафельным полотенцем с выцветшими олимпийскими мишками. Элеонора замерла со щеткой для замши в руках. В прихожей пахло сыростью уходящего сентября, сушеными яблоками и легким безумием, которое всегда накрывало ее законного супруга аккурат к завершению огородного сезона. — Половину чего, прости? — уточнила Эля, аккуратно поставив осеннюю туфлю на обувную полку. — Сарая или дачи? — И того, и другого, дорогая. Я нашел людей на свою долю, задаток уже на карте. Грамотные ребята, поставят глухой забор из профнастила прямо поперек участка, и никто никому мешать не будет. Элеонора молча посчитала до десяти, вспоминая крылатую фразу из бессмертной комедии про то, что «красота — это страшная сила», а человеческая глупость — сила еще более разрушительная. Ей было пятьдесят шесть лет. За плечами остался тридцатилетний трудовой стаж в плановом отделе

— Леночка, вычеркни себя из списка гостей, ты там лишняя. Лена замерла со шваброй наперевес, словно былинный богатырь перед дорожным камнем. На камне обычно значилось: направо пойдешь — коня потеряешь, налево — шею свернешь. В ее же собственной прихожей конца сентября выбор был скромнее: либо упасть в обморок прямо на свежевымытый линолеум, либо сдать родственницу в музей редких ископаемых. — В каком смысле лишняя, Вероника Аркадьевна? — Лена оперлась о деревянную палку. — Я же этот банкет два месяца собирала по копейкам. Предоплату внесла, живую музыку нашла, меню до единого бутерброда с семгой согласовала. — В прямом, милая, в самом прямом, — свекровь царственно поправила на плечах шерстяную шаль болотного цвета. — Заведение приличное, «Старый замок», там хрусталь, люстры и лепнина. А у тебя лицо уставшее, взгляд замученный, сразу видно — женщина из коммунального быта. Профессорский круг моего покойного Аркадия Львовича такого контраста не перенесет. Лена глубоко вдохнула сырой сентя

— Настя, я временно взяла твою коричневую замшу на каблуке, потому что моим ногам нужен выход в свет, — раздался из коридора голос Кати. Настя стояла посреди прихожей с мокрой тряпкой для зеркал и молча считала до двенадцати. До десяти уже не помогало, нервная система требовала расширения диапазона хотя бы до чертовой дюжины. В конце сентября замшевая обувь выходила в сырой питерский свет исключительно для того, чтобы там навсегда скончаться от контакта с лужами и дорожными реагентами. Но тридцативосьмилетней золовке закон всемирного тяготения и прогноз погоды были не указ. — Катя, верни туфли на полку, — ровно произнесла Настя. — Они куплены на распродаже три года назад и рассчитаны на сухой асфальт, а не на плавание брассом до метро. — Ты вечно заземляешь мои порывы, — вздохнула золовка, цокая каблуками по ламинату. — Человеку нужно расправлять крылья, а ты считаешь копейки. Настя посмотрела на нее с тем особенным выражением лица, с каким опытные дрессировщики смотрят на циркового пу

— Сёма, выплюнь гвоздь, а то я за себя не ручаюсь, — Даша стояла посреди дачного погреба и с выражением глубокой внутренней скорби смотрела на пустые стеллажи. — Даш, ну чего ты сразу нервничаешь? — муж всё-таки послушно вынул изо рта ржавый крепеж и постучал молотком по голой доске. — Может, мыши уволокли? Осень же, холодрыга, зверьё к зиме готовится. — Мыши, значит? Сорок мешков отборного картофеля сорта «Синеглазка», семь ящиков моркови, свеклу и двадцать банок маринованных огурцов уволокли обычные серые полевки? Они у тебя что, на погрузчике сюда приезжали? Даше было пятьдесят шесть, и в чудеса она перестала верить примерно тогда же, когда из продажи пропало индийское мыло в красивых жестяных коробках. Человек, переживший распад великой державы, три денежные реформы и установку счетчиков на воду силами пьющего сантехника Василия, на мышей списывать пропажу урожая не станет. Картошка — это не просто корнеплод, это стратегический запас нации и эквивалент душевного равновесия. Пока в

— Маша, я всё подсчитал, со следующего понедельника твоя зарплата целиком уходит Полине. Мирон стоял посреди коридора с развернутым рулоном миллиметровки, на котором цветными карандашами были начерчены ровные столбики. Вид у него был торжественный, словно он только что подписал пакт о капитуляции фашистской Германии, причем лично от имени всех союзных войск. Мария Васильевна замерла со шваброй в руках. В ее пятьдесят шесть лет удивить ее было трудно — за плечами остались лихие девяностые, ваучеры, покупка пылесоса за два миллиона неденоминированных рублей и тридцать лет законного брака с человеком, у которого синдром Робин Гуда обострялся исключительно за чужой счет. Но тут даже у нее в голове что-то тихо звякнуло, как треснувшая граненая рюмка. — Это в честь какого же праздника, Миронушка? По календарю сегодня вроде не День благотворителя, а обычный четверг. — У нее мальчишки растут без отца, а мы сытые сидим, — веско отчеканил муж, поправляя на переносице очки с треснувшей дужкой. —

— Алина, ты только не волнуйся, они всего на месяц, до первого снега! — бодро сообщил Митя, вытирая руки кухонным полотенцем с вышитым петухом. Алина замерла у холодильника с банкой вишневого компота в руках. В голове моментально щелкнул калькулятор, безошибочно высчитывая кубометры горячей воды, рулоны туалетной бумаги и квадратные метры их типовой двухкомнатной квартиры на четвертом этаже панельной девятиэтажки. Конец сентября за окном хмурился сырым ветром, срывая с берез последние желтые монетки листьев, а в квартире Митиной широкой души намечался филиал вокзального зала ожидания. — Митя, поясни внятно, кто эти «они»? — ровным тоном поинтересовалась Алина. — К нам едет цирк шапито или ансамбль песни и пляски? — Да какой ансамбль, Алюш! — Митя виновато шмыгнул носом и поправил сползающие очки в роговой оправе. — Свои же, родные люди из Березовки! Дядя Гриша, тетка Клавдия и троюродный племянник Юрик. Пятидесятишестилетняя Алина медленно поставила трехлитровый баллон на разделочный с

— Марина, скажи честно, ты когда-нибудь видела, чтобы приличные женщины полоскали надувной матрас в колодце? Марина держала трубку плечом, пока отмывала сотейник от пригоревшей манной каши. На том конце провода звенел голос соседки по даче, Нины Васильевны. Обычно Нина звонила строго по графику: либо пожаловаться на жука, либо узнать, почём нынче сахар в сетевом универсаме за углом. Но сегодня в её голосе плескалась неподдельная первобытная тревога пополам с жадным деревенским любопытством. — Нина Васильевна, вы меня пугаете. Какой колодец, там же цепь на замке с прошлых выходных? — Был на замке, Мариночка. А теперь там песни поют про шальную императрицу и пляшут вокруг яблони в банных халатах. Я в бинокль поглядела — твоя родственница там распоряжается, руками машет, как регулировщик на площади. Марина выключила воду. Мыльная пена осела на дно раковины с тихим шипением. В голове мгновенно сложился пазл, состоящий из утренней забывчивости, невинных глазок золовки и странной суеты мужа

— Женя, я человек советской закалки и на благотворительность не подписывалась. Записывай нас в МФЦ на вторник, часиков на десять утра. Будем переписывать законные квадратные метры. Евгения замерла над разделочной доской, держа в руке увесистую осеннюю морковь. За окном шел унылый конец сентября, мелкий дождь колотил по стеклу, с кленов во дворе осыпались рыжие мокрые листья, а в воздухе кухни отчетливо пахло свежевымытым линолеумом и каплями валерьянки. — Ольга Витальевна, какие метры во вторник? У нас платеж по графику только в пятницу. — А такие, милочка, пропорциональные! Я в прошлом месяце внесла весомый вклад в спасение вашей семьи от долговой ямы. Двадцать тысяч рублей на дороге не валяются, их заработать надо было честным трудом. Теперь я полноправный соинвестор и требую свою долю в этой трешке. Евгения глубоко вздохнула через нос, как учил доктор в передаче про гипертонию. Двадцать тысяч рублей. Сумма, конечно, приятная, спору нет, в супермаркете за один заход на семью из четыр

— Анечка, встречай родню, поезд прибывает ровно в восемь утра на Казанский! Анна Семеновна замерла со шваброй в руках, глядя на сияющего супруга. — Антон, сегодня двадцать седьмое сентября, четверг. В каком смысле родню? — Сестрица Верочка с зятем и Коленькой решили пожить у нас до майских праздников. В их райцентре сырость, а у нас культурная столица, театры и бесплатные музеи по средам. Анна Семеновна оперлась обеими руками на черенок деревянной швабры и задумчиво посмотрела на благоверного. Ей было пятьдесят шесть, и жизнь научила ее двум непреложным истинам: бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а родственники мужа из славного города Верхний Ломов — это стихийное бедствие почище тайфуна в Тихом океане. В прошлый их визит два года назад эти чудесные люди «гостили» всего лишь с ноября по апрель. За это время счет за холодную воду вырос до размеров государственного долга небольшой африканской республики, диван в гостиной приобрел форму глубокого корыта, а из морозилки таинственным