Жили как могли

Дело это было в самом начале девяностых. Ох, и времечко тогда выдалось, не приведи Господи. Зарплаты на нашей пилораме месяцами не платили, выдавали то горбылем, то обещаниями. В автолавке, что по вторникам к сельпо приезжала, мужики брали макароны да мыло под запись в замусоленную тетрадку. В воздухе тогда висела такая тяжелая, серая усталость, что хоть топором ее руби.

Работал у нас на пилораме Петька. Мужик он был простой, работящий, руки золотые, а глаза - всегда виноватые какие-то. От него вечно пахло сырой сосновой стружкой, машинным маслом да усталостью. Тяжело ему жилось. Жена, Нюра, баба хорошая, но задерганная нуждой. Двое ребятишек у них подрастали, и каждый день - как битва за выживание.

И вот, прибегает ко мне как-то Нюра. На улице дождь холодный моросит. Влетает в медпункт, падает на стул и плачет так, что плечи ходуном ходят.

Я ей сразу стакан теплой воды протягиваю, капель успокоительных накапала. Запах корвалола по комнатке поплыл.

- Нюрочка, милая, да что стряслось-то? - говорю, а сама тихонько глажу ее по холодной, дрожащей руке.

- Семёновна, сил моих больше нет! - всхлипывает она. - У младшего сапожонки каши просят. Мы картошку одну да соленья едим. Крыша в сенях течет, тазы подставляем. Я каждую копейку откладывала, думала, к зиме хоть обувку детям возьмем… А он…

- Кто, Петька? Пить, что ли, начал? - у меня аж душа оборвалась от страха за них.

- Хуже! - выдохнула Нюра, вытирая мокрые щеки. - Он у Михалыча мотоцикл купил. «ИЖ» старый. Тот в сарае пять лет гнил, ржавчина одна, колеса спущены. Приволок эту рухлядь во двор, все деньги, что с шабашки принес отдал. Я кричу, плачу, а он молчит, только губы сжал и в сарай эту железяку закатывает. С ума сошел мужик, Семёновна!.....

ЧИТАТЬ ИСТОРИЮ ПОЛНОСТЬЮ