Из цикла "Барак".

СОСЕДЕЙ НЕ ВЫБИРАЮТ.
Легенда гласит, что великий художник Репин на картине "Иван Грозный и сын его Иван" безумные глаза царя-убийцы рисовал с портрета не менее великого композитора Модеста Мусоргского.
Так гласит легенда, но...
Жаль, что Илья Ефимович не дожил до середины 60-х двадцатого века.
У него была бы возможность срисовать еще более безумно-бешеные глаза с другого Мусорского.
Был у нас в бараке такой.
Откуда-то, чуть ли не с самого Дона.
Дядя Степан.
И безумно-бешеными у него были не только глаза.
А как у Чехова нашего с вами Антона Палыча - и лицо, и поступки, и одежда.
У дяди Степана все было безумно-бешеным!
И фамилия его была точь-в-точь,как у автора знаменитой оперы "Хованщина" - Мусоргский!
Правда, не Модест Петрович, врать не буду, но...
Но!
"Могучей кучкой" он у нас тут в бараке руководил не хуже композитора-однофамильца.
"Могучая кучка" его собутыльников была настолько могуча, что жена дяди Степана тетя Лиза - в самый апогей мужнинова вдохновения и разгула на Пасху или любой другой праздник - с двумя дочками Веркой и Люськой пряталась у соседей до тех пор, пока у нашего барачного гения не иссякал алкоголь, деньги и могущество этой пресловутой "могучей кучки".
Алкаши, в конце концов, расползались, как крокодилы и...
Послушав с безопасного расстояния тишину в квартире день-другой, тетя Лиза, подхватив детей подмышку, на цыпочках кралась-возвращалась в разбомбленную за трое суток пьяным буйством родную и единственную комнату.
...
А буйствовать дядя Степан любил и умел!
Уже где-то в сумерках первого дня своего загула вылетал он босиком во двор в своих легендарных синих трусах до колен и майке непонятно-какого-цвета.
- Свободу Юрию Деточкину!
Орал и грозил кулаком он куда-то в сторону огорода.
БА-БАХ!!!
БА-БАХ!!!
Из двустволки производил - слава Богу в воздух - "праздничный салют".
Все, не успевшее уснуть население бараков, пряталось кого где приспичило и прихватило это светопредставление!
Грохотали двери.
Хлопали ставни.
Тетя Лиза с визгом и с девчонками в белой ночнушке, как привидение, неслась к соседям-спасителям.
- Охолонись!!!
В сумерках бешеные глаза сибирского Мусоргского сверкали похлеще, чем у Ивана Грозного на эпическом великом полотне!
Произведя пять-шесть выстрелов и не встретив хоть какого-нибудь сопротивления, отправлялся дядя Степан на "бой кровавый", как он орал на всю округу.
То есть - к Кузькиным.
А Кузькины...
Это была семья в крайнем бараке с десятью ребятишками, горластой вечно беременной маманькой и отъявленным-отшибленным-отмороженным на всю лысую голову папанькой.
Папанька этот тоже праздники любил!
Правда, заместо двустволки у него был ...топор!
И топор этот - в трезвом состоянии - папаня Кузькин изловчался метать не хуже киношного Чингачгука!
Он метал этот топор во все, что видел!
В столбы, в наши футбольные ворота, в заборы и полисадники.
В тополя, в черемуху, в акацию и даже в полынь с лопухами.
Хлебом не корми!
И если в трезвом состоянии он с головой еще более-менее дружил, то в подпитии...
Кто не спрятался - я не виноват!
И вот...
Выходил с топором на крыльцо навстречу Мусоргскому Кузькин.
Одежда его тоже изысканностью не отличалась.
Майка,трусы.
Трусы, правда, черные.
Но тоже до колен.
На фоне сиреневого заката они сходились: Кентавр Мусоргский и Геракл Кузькин!
Это надо было видеть!
Самые отважные и отчаянные пацаны из-за сараев и заборов с восторгом наблюдали бесплатную кинокартину, не уступающую по своей живописности знаменитым голливудо-гэдээровским блокбастерам-вестернам: ни "Великолепной семерке", ни "Сыновьям Большой Медведицы", ни даже самому "Золоту Маккены".
Размахивал топором Кузькин-старший.
- Свободу Юрию Деточкину!!! - орал Степан Мусоргский.
БА-БАХ!!!
БА-БАХ!!!
Потом исполины отбрасывали свое оружие и...
Обнявшись крепче двух друзей, катались в пыли, собирая по всему двору своими мордами свежие коровьи лепешки, щедро расбросанные там и тут только что пришедшей с пастбища домашней скотины под яростный лай и визг всех собравшихся на это пасхальное рандеву барачных дворняг.
Потом оседала пыль.
Затыкались собаки.
Бойцы долго - как Паниковский с Балагановым - толкали друг друга в замызганную грудь:
- ТЫ КТО ТАКОЙ?
- А ТЫ КТО ТАКОЙ?
- А ТЫ КТО ТАКОЙ?
- А ТЫ КТО ТАКОЙ?
Потом...
Они внезапно обессиленно падали навзничь.
Вытирали с морды трусами-майками вонючую коровью зелень.
Молча лежали.
Потом поднимались и...
Шли, обнявшись, к Кузькиным барачным хоромам под рев и вопли выскочившей на крики и пальбу Кузькиной мамашки.
Там где-то в недрах сарая они уединялись.
Видимо, у Кузькина там было что-то припасено.
Через минуту маманька-Кузькина, тряся громадным животом и весело напевая себе под нос "Ой, цветёт калина", неслась в припрыжку в этот сарай с тарелками-стаканами.
Толпа зевак-ребятишек разочарованно вздыхала и расходилась.
До следующего сеанса.
До следующего праздника, то бишь...
....
А еще...
А еще был у нас и дядя Илья.
Тоже занесло его к нам в Сибирь из далекой Белоруссии.
Работал он в столярке слюдяной фабрики.
Ездил всегда на велосипеде с военно-полевым планшетом на боку и привязанными к велосипедной раме парой-тройкой желтых реек.
Веселый такой балагур.
Но главным качеством дяди Ильи было то, что он...
Он безумно любил ребятишек!
И любил он не только своих Федьку и Наташку.
Он, казалось, любил всех ребятишек на Земле!
Он возился с нами практически каждый вечер.
Чинил наши сломанные машинки, выстругивал нам пистолеты-автоматы, разбирал-собирал с нами наши велосипеды - "взрослики", "полвзрослики" и "школьники", учил нас своему столярному ремеслу.
Но самое главное!
Нигде до сих пор я не встречал такого доброго, мягкого и отзывчивого по отношению к ребятишкам чужого, казалось бы, дяденьку.
Он изумительно умел слушать!
Терпеливо выслушивал наши новости, обиды и радости.
Казалось, его интересовало буквально все в нашей пацанской жизни.
И мы доверяли ему даже то, что не могли сказать родному отцу.
Вот так!
А потом еще...
Наступал зимний вечер.
И...
Собирались мы в темной барачной комнате у дяди Ильи человек по семь-десять шумных вертлявых и неугомонных ребятишек.
До сих пор не понимаю, где мы там могли разместиться, но ведь размещались же!
Жена дяди Ильи - тетя Оля - натягивала на стену простыню.
Сам дядя Илья устанавливал на специальную тумбочку самодельный фильмоскоп, смастряченный из фотоувеличителя и чего-то там еще.
Выключался в комнате свет и...
Наступало Волшебство Просмотра Диафильмов!
Еще далеко было до фильма "Человек с бульвара Капуцинов".
А мы сидели, как в том самом кино Аллы Суриковой!
С замиранием и придыханием смотрели мы на самодельный экран.
А смотреть там было на что!
"Приключения Незнайки".
"Золушка".
"Волшебник изумрудного города".
"Ровно двадцать пять кило".
Это было Чудо!
Сказка нашего детства!
Наташка читала титры, а мы умирали от восторга!
Один час пролетал...
Другой.Третий.
Потом...
Потом за нами приходили родители.
Благодарили дядю Илью.
Извинялись за нас.
Мы - радостные и возбужденные - разбредались по нашим баракам, пересказывая по дороге мамкам содержание только что увиденного диафильма.
И так - до следующего раза.
А следующий раз был уже завтра.
И послезавтра.
И еще долго-долго.
До окончания нашего детства.
... ... ...
Александр Волков...