Прожито

— Не надо, ваше сиятельство… Грех это… Не троньте… Я не хочу быть вашей… игрушкой, — выдохнула Параша. — Я хочу петь. Только петь. Девушка отступила к стене, прижавшись спиной к холодному дубу панели. Босая, в простой крестьянской рубахе, с распущенными по деревенскому обычаю волосами, она дрожала, но в голосе её слышалось не только отчаяние. Там была странная, почти дерзкая решимость. Граф Николай Петрович Шереметев остановился в двух шагах. Ему шёл тридцать третий год, за плечами — годы заграничных путешествий. Он слушал лекции в Лейденском университете, брал уроки виолончели в Париже, встречался с корифеями европейской музыки. Существуют свидетельства, что он был знаком с Моцартом и даже помогал ему материально. Николай Шереметев был наследником огромного состояния, одним из самых влиятельных вельмож России — и привык, чтобы его воля исполнялась беспрекословно. Девушки, которых ему приводили на «смотрины» из числа крепостных, обычно молчаливо покорялись. В имении было устроено даже

— Юстинианов закон карает за брак с монахиней смертью! Государь, это нарушение всех законов! — горячился один из приближенных. Император Михаил II, по прозванию Травл, что значит Косноязычный, нахмурил густые брови. Он не любил, когда ему перечили, особенно когда речь шла о делах государственных. Перед ним лежала империя, доставшаяся ему ценой крови и интриг, и он, солдат, вышедший из низов, знал цену простой вещи: власти нужна законность. Законность в глазах народа и синклита давалась только кровью законных василевсов. Его первая жена Фекла умерла, сын Феофил от первого брака был еще юн, а сам он для многих оставался узурпатором, выскочкой из простонародья. И тогда взор его обратился на Принцевы острова, туда, где в безвестности, в монастырской келье, жила та, чье имя могло придать законный вид его власти. — Синклит одобрит. Патриарх… найдет способ, — Михаил смотрел тяжелым взглядом, давая понять, что решение уже принято. — Мне нужен наследник, рожденный от крови василевсов. Та, о ко

— Слышали? Круглые шляпы теперь вне закона, — граф Шереметев отставил бокал и усмехнулся. — Казаки рыщут, срывают с прохожих. Сорвут, вверх подкинут — и саблей хрясь! На половинки. Князь Безбородко, только что вернувшийся из Зимнего, поморщился, словно от зубной боли. Он долго молчал, поправляя кружевное жабо, которое, по новому указу, уже завтра следовало заменить на стоячий воротник «немецкого образца». Наконец проговорил тихо, почти шепотом, будто стены могли донести: — Это ещё что. Вы знаете, что он велел? При встрече с государем — выходить из карет и… падать ниц. Как при Грозном царе. На колени, в грязь, в снег — не важно. — Падать ниц? Батюшки… Что будет? Безбородко поднял тяжелый взгляд. Взял со стола треугольную шляпу — ту самую, что была предписана вместо круглой, — и с силой сжал её край. — Говорят, англичанина какого-то в участок за котелок поволокли. А завтра повезут статского советника, что из кареты не вышел. В гостиной повисло молчание. Было слышно, как за окном, на набе

— Вы знаете, что говорят о вас? — мужчина произнес это с ледяной усмешкой, не повышая голоса, но сидевшие в соседней ложе обернулись. — Что вы спите с каждым, кто может быть полезен. Женщина медленно поставила бокал с шампанским и повернулась. В полумраке императорской ложи Большого Венского оперного театра ее глаза казались почти черными — два бездонных колодца, в которых тонула репутация любого мужчины. — А вы знаете, что говорят о вас, князь Меттерних? — голос звучал мягко, почти ласково. — Что вы продали бы родную мать, если бы Наполеон предложил хорошую цену. Клеменс фон Меттерних, министр иностранных дел Австрийской империи, человек, перед которым трепетала вся Европа, на мгновение растерялся. Никто не смел говорить с ним таким тоном. Никто, кроме этой женщины. — Вы дьяволица, герцогиня, — выдохнул он. «Дьяволица» взяла его под руку, и они вышли в коридор, где толпились дипломаты, гвардейцы и дамы, жаждущие хоть краем глаза увидеть ту самую курляндскую авантюристку, о которой суд

— Ты забываешь, кто здесь царица, — сын Боголюбского слушал голос Тамары, тихий и ровный, но сейчас он буквально крушил каменные своды дворца. Женщина стояла у окна в тот холодный день 1187 года, не оборачиваясь, лишь пальцы, сжимавшие край подоконника, выдавали ярость, которую она привыкла скрывать. — Я призвала тебя в свою страну, дала войско, славу, имя. А ты позоришь мой трон. Юрий Андреевич криво усмехнулся, опершись рукой о резную колонну. Он был красив той грубой, воинской красотой, которая понравилась грузинским вельможам, когда жениха своей царице. — Славу? — переспросил он, и в его голосе зазвучала обида, копившаяся годами. — Я взял для тебя Двин, я гнал сельджуков до самого Карса. Воины поднимают кубки за моё здоровье, а твои эриставы шепчутся за моей спиной. Ты дала мне имя? Я — сын Андрея Боголюбского, великого князя владимирского, а здесь я всего лишь твой… муж. Тамара резко обернулась. Глаза — чёрные, огромные, вонзились в него. — Ты — тот, кого я выбрала, доверившись со

На поле брани он не знал сомнений, но в личной жизни маршала Жукова метания между женщинами напоминали затяжной бой, у которого не было победного финала. Мария Волохова, Александра Зуйкова, Лидия Захарова, Галина Семёнова — каждая из спутниц Маршала Победы оставила свой след в истории, но ни одна не могла назвать его своим окончательно. Осенью 1919 года в саратовском лазарете, пропахшем карболкой и йодоформом двадцатидвухлетняя Мария Николаевна Волохова, дочь саратовского мещанина, окончившая гимназию, работала медсестрой. В палату, где она дежурила, привезли молодого командира. Георгию Жукову шёл двадцать четвёртый год, он лечился после тяжёлого ранения. В госпитальной тишине их взгляды встретились. Он был коренаст, с цепким, тяжёлым взглядом, она — статная, с мягкими чертами лица. Позже Мария вспоминала: он казался суровым, неразговорчивым, но в глазах его иногда загорался такой огонь, что становилось жарко. Между юной медсестрой и молодым командиром закрутился стремительный роман, н

Рушились империи, перекраивались карты и исчезали народы, а эти троны стояли и стоят. Их история соткана из мифов и реальности, взлётов и падений, святости и проклятий. Вначале была тьма, а над тьмой — Равнина Высокого Неба. Там, среди облаков, обитала Аматэрасу, Великая Богиня Солнца, прародительница всего сущего. Её внук Ниниги спустился на землю, чтобы править ею, и в его жилах текла небесная кровь. А затем, в далёком 660 году до нашей эры, родился тот, кому суждено было стать первым земным императором. Его назвали Пико-Поподэми, но история запомнила другое имя — Дзимму, что значит «Божественный Воин». Эта красивая легенда рассказывает о божественном происхождении японской династии Ямато. В легендах Дзимму сражался с «земляными пауками» — чудовищами, преграждавшими путь, и его магическая сила сокрушала врагов, покорил племена, объединил земли и основал государство, которое не исчезнет никогда. Императорский дом Японии — единственная в мире династия, чьё происхождение возводится к бо

Она стояла на коленях в грязи, но ее спина осталась прямой. Войлочный шатер, где еще вчера женщина вершила судьбы своего народа, был разграблен. Вокруг гомонили победители — нукеры в лисьих малахаях, пахнущие конским потом и дымом чужих костров. — Смотрите, она же тархун! — крикнул кто-то, и толпа зашлась в хохоте. «Тархун» — по-монгольски «толстая», «дородная». В степи такое прозвище могло быть оскорблением, а могло — знаком власти и достатка. Для Ботохой-тархун, чье тело не знало голода, чьи стада были тучны, а амбары полны, это не было оскорблением. Связанные руки жгло сыромятным ремнем, но Ботохой не подавала вида. Перед ней стояли те, кого она сама еще недавно держала в плену: ойратский вождь Худуха-беки и незадачливый ханский наместник Хорчи. Теперь они были свободны, а она — пленница. Судьба сделала круг. — Ты принесла много горя, женщина, — сказал Худуха-беки, и в его голосе не было злорадства. Скорее усталость и… уважение? Ботохой медленно подняла голову. В ее глазах, цвета ба

— Ты! Ты смеешь перечить мне?! Я герцог! Я здесь власть! А ты — ничтожная царевна из варварской страны, которую мне навязали! Графиня фон Бассевиц, прижимаясь спиной к холодной стене, молила Бога о том, чтобы её не заметили. Сквозь дубовые двери шверинского дворца доносился грохот — что-то тяжёлое с треском ударялось об пол, сыпалось стекло, раздался звериный рёв. Голос герцога Карла Леопольда Мекленбург-Шверинского перекрывал даже звон разбитой посуды. Графиня вздрогнула, когда дверь напротив распахнулась и показалась фигура герцогини Екатерины Иоанновны. Её платье было разорвано у плеча, по щеке шла алая царапина, но глаза горели таким огнём, что сама графиня почувствовала себя нашкодившей девчонкой. — Ваше высочество… — начала было графиня. — Не подходи ко мне, — прошипела герцогиня, прижимая к груди трёхлетнюю дочь Елизавету Екатерину Христину. Девочка не плакала — она смотрела на дверь, откуда доносились крики отца, широко раскрытыми глазами, а из спальни донёсся новый взрыв ярост

— Государь, одумайся! Иоанн — мальчишка, неопытный, необученный. А Никифор — зрелый муж, полководец, кесарь. Твоя дочь порфирородная! Она должна править. Анна стояла на коленях у отцовского ложа, впиваясь ногтями в ладони. Её мать, императрица Ирина Дукиня, уже который час убеждала умирающего мужа отдать трон ей, а не сыну. Константинополь задыхался от зноя в августе 1118 года, но в опочивальне императора Алексея Комнина было холодно… от близкой смерти. Император молчал. Его грудь вздымалась с хрипом, глаза закатывались. Анна смотрела на отца и видела в его чертах себя — тот же орлиный нос Комнинов, та же упрямая складка у губ: «Неужели он предаст меня?» — Отец, — голос Анны прозвучал тверже, чем она ожидала. — Я первородная. Ты сам возложил на меня венец. Ты сам обручил меня с Константином Дукой, чтобы я стала наследницей. Неужели всё было зря? Алексей пошевелился. Медленно, с нечеловеческим усилием, он поднял руку. В ней блеснул императорский перстень — печать василевсов ромеев. Ирин