Премьера рассказа: "Земля - наш хрупкий мир "
Есть тексты, которые не хочется анонсировать подробностями — их хочется просто поставить на полку и сказать: «Вот. Пусть постоит. Кто заметит — возьмёт».
Этот — из таких. В нём нет ничего лишнего: ни кричащих заголовков, ни обещаний «вы не поверите, что случится». Только тихий вечер, старая веранда, разговор, который мог бы и не состояться… но случился. И изменил всё.
Не буду раскрывать ни сюжет, ни смысл. Пусть история сама найдёт, за что зацепиться в вашей памяти — за одну фразу, за паузу между словами, за взгляд героя, в котором вдруг отражается целая жизнь.
К рассказу — песня «Земля — наш хрупкий мир». Она не дополняет, а будто дозвучивает то, что осталось недоговорённым.
Спасибо администрации группы за поддержку. Спасибо вам за то, что читаете.
Прочитайте. И пусть каждый вынесет из него своё.
#ЗемляНашХрупкийМир #ПремьераРассказа #АлександрЯн #АвторскаяПроза #БерегиМир
Этот — из таких. В нём нет ничего лишнего: ни кричащих заголовков, ни обещаний «вы не поверите, что случится». Только тихий вечер, старая веранда, разговор, который мог бы и не состояться… но случился. И изменил всё.
Не буду раскрывать ни сюжет, ни смысл. Пусть история сама найдёт, за что зацепиться в вашей памяти — за одну фразу, за паузу между словами, за взгляд героя, в котором вдруг отражается целая жизнь.
К рассказу — песня «Земля — наш хрупкий мир». Она не дополняет, а будто дозвучивает то, что осталось недоговорённым.
Спасибо администрации группы за поддержку. Спасибо вам за то, что читаете.
Прочитайте. И пусть каждый вынесет из него своё.
#ЗемляНашХрупкийМир #ПремьераРассказа #АлександрЯн #АвторскаяПроза #БерегиМир
Научно-фантастический рассказ "Земля - наш хрупкий мир "
Автор Александр Янвварёв
За окном дачной веранды в Звёздном городке лил дождь. Не летний грибной ливень, от которого пахнет пылью и радостью, а тяжёлый, осенний, смывающий золото с деревьев.
За окнами стояла золотая осень во всей своей рыже-красной красе.
В знаменитом поселке космонавтов она всегда пахла чуть иначе: прелой хвоей старых корабельных сосен, мокрым бетоном периметра и сладковатым дымом берёзовых поленьев из труб.
Дождь шёл вторые сутки, прибивая к земле последние медные листья. Время здесь словно законсервировали в янтаре семидесятых.
В комнате было тепло. Пахло сухими яблоками из плетёной корзины на столе, старым деревом книжных полок и крепким чаем с мятой.
Книги здесь были особенные — тяжелые тома по баллистике стояли вперемешку с потрёпанными сборниками стихов, а на стене висел выцветший вымпел отряда космонавтов.
Олегу Серафимовичу недавно исполнилось семьдесят.
Космос оставил ему в подарок странную невесомость костей — казалось, если он встанет слишком резко, его просто вынесет сквозняком в открытую форточку — и глаза цвета выцветшего ситца, которые всё ещё пытались сфокусироваться на звёздах даже днём.
Сейчас он сидел в глубоком кресле с продавленным сиденьем, укутав ноги тяжёлым шерстяным пледом домашней вязки. Артём ерзал на пуфике напротив, подсвечивая себе лицо экраном планшета.
Ему было двенадцать — тот самый возраст, когда ты уже считаешь себя слишком взрослым для сказок, но внутри всё ещё ждёшь чуда.
— Деда, — протянул Артём, не отрывая взгляда от светящегося прямоугольника. На экране герой видеоигры разносил в щепки космическую станцию. — Ну что там? Ты завис или уснул?
Олег Серафимович улыбнулся краешком губ. Улыбка пробежала по его лицу сеточкой старых морщин, похожих на трещины на иссушенной солнцем земле Байконура.
— Я смотрю на тебя, Тёма, — тихо сказал он. — И думаю, что рассказывать про космос человеку, у которого в руках светящая пластинка — это как описывать северное сияние слепому.
Вы привыкли, что мир всегда под рукой. Что его можно свайпнуть, увеличить или выключить.
А я шёл к нему ногами. По настоящей грязи.
Он медленно потянулся к тумбочке. Достал оттуда старую фотографию в тяжёлой металлической рамке, оклеенной изнутри бархатом.
Протянул её внуку. На снимке молодой Олег стоял посреди ночной степи. Он был в громоздком скафандре, похожем на доспехи рыцаря, заблудившегося во времени.
Над ним возвышалась ракета, освещённая прожекторами. Она казалась живой — напряжённой, собранной, звенящей от сдержанной силы.
— Узнаёшь место? — спросил старик.
Артём отложил планшет. Экран погас, возвращая комнате уютный сумрак, в котором теперь плясали тени от дождевых капель на стекле. Мальчик взял фото. Провёл пальцем по холодному стеклу, стирая несуществующую пылинку.
— Это Байконур? Как в кино?
— Если хочешь, я расскажу тебе одну интересную историю, — Олег Серафимович посмотрел на внука. — Если ты готов слушать внимательно, про Байконур, про этого маленького мальчика, что на фото, и его мечту о космосе.
Тот закивал быстро-быстро, и казалось, что его глаза начали светиться интересом, а искринка хитрости на миг блеснула в них. И дед, покряхтев для приличия, неспешно начал свой рассказ.
— В своей волшебно-сказочной красивости, как сон наяву, как зеркало, в котором катится звёздное небо, безбрежная, бескрайняя степь дышала так, как дышит море перед штормом: тяжело, ровно, с длинными паузами, в которые умещается целая жизнь.
Степь — это бесконечная дорога без конца и края, путь, уводящий в никуда, развёрнутая книга, где ветер — перо.
Трудно одними словами передать ощущение простора, одушевлённости степи или её связи с чем-то загадочным и трансцендентным.
Трава приподнималась и опускалась, будто лёгкие чего-то огромного, спящего под землёй, и воздух пах железом, нагретым камнем и чем-то ещё, чему маленький Олег не мог подобрать названия, но что заставляло сердце стучать чаще.
Ему было шесть. Он стоял у ограды смотровой площадки, вцепившись в холодные прутья, и смотрел на ракету.
Она стояла в степи, освещённая прожекторами, и казалась живой — напряжённой, собранной, звенящей от сдержанной силы.
Отполированные бока уходили вверх, в темноту, и в этой темноте терялись, будто ракета не упиралась в небо, а вырастала из него, пытаясь проткнуть чернильный купол небес.
Космос оставил ему в подарок странную невесомость костей — казалось, если он встанет слишком резко, его просто вынесет сквозняком в открытую форточку — и глаза цвета выцветшего ситца, которые всё ещё пытались сфокусироваться на звёздах даже днём.
Сейчас он сидел в глубоком кресле с продавленным сиденьем, укутав ноги тяжёлым шерстяным пледом домашней вязки. Артём ерзал на пуфике напротив, подсвечивая себе лицо экраном планшета.
Ему было двенадцать — тот самый возраст, когда ты уже считаешь себя слишком взрослым для сказок, но внутри всё ещё ждёшь чуда.
— Деда, — протянул Артём, не отрывая взгляда от светящегося прямоугольника. На экране герой видеоигры разносил в щепки космическую станцию. — Ну что там? Ты завис или уснул?
Олег Серафимович улыбнулся краешком губ. Улыбка пробежала по его лицу сеточкой старых морщин, похожих на трещины на иссушенной солнцем земле Байконура.
— Я смотрю на тебя, Тёма, — тихо сказал он. — И думаю, что рассказывать про космос человеку, у которого в руках светящая пластинка — это как описывать северное сияние слепому.
Вы привыкли, что мир всегда под рукой. Что его можно свайпнуть, увеличить или выключить.
А я шёл к нему ногами. По настоящей грязи.
Он медленно потянулся к тумбочке. Достал оттуда старую фотографию в тяжёлой металлической рамке, оклеенной изнутри бархатом.
Протянул её внуку. На снимке молодой Олег стоял посреди ночной степи. Он был в громоздком скафандре, похожем на доспехи рыцаря, заблудившегося во времени.
Над ним возвышалась ракета, освещённая прожекторами. Она казалась живой — напряжённой, собранной, звенящей от сдержанной силы.
— Узнаёшь место? — спросил старик.
Артём отложил планшет. Экран погас, возвращая комнате уютный сумрак, в котором теперь плясали тени от дождевых капель на стекле. Мальчик взял фото. Провёл пальцем по холодному стеклу, стирая несуществующую пылинку.
— Это Байконур? Как в кино?
— Если хочешь, я расскажу тебе одну интересную историю, — Олег Серафимович посмотрел на внука. — Если ты готов слушать внимательно, про Байконур, про этого маленького мальчика, что на фото, и его мечту о космосе.
Тот закивал быстро-быстро, и казалось, что его глаза начали светиться интересом, а искринка хитрости на миг блеснула в них. И дед, покряхтев для приличия, неспешно начал свой рассказ.
— В своей волшебно-сказочной красивости, как сон наяву, как зеркало, в котором катится звёздное небо, безбрежная, бескрайняя степь дышала так, как дышит море перед штормом: тяжело, ровно, с длинными паузами, в которые умещается целая жизнь.
Степь — это бесконечная дорога без конца и края, путь, уводящий в никуда, развёрнутая книга, где ветер — перо.
Трудно одними словами передать ощущение простора, одушевлённости степи или её связи с чем-то загадочным и трансцендентным.
Трава приподнималась и опускалась, будто лёгкие чего-то огромного, спящего под землёй, и воздух пах железом, нагретым камнем и чем-то ещё, чему маленький Олег не мог подобрать названия, но что заставляло сердце стучать чаще.
Ему было шесть. Он стоял у ограды смотровой площадки, вцепившись в холодные прутья, и смотрел на ракету.
Она стояла в степи, освещённая прожекторами, и казалась живой — напряжённой, собранной, звенящей от сдержанной силы.
Отполированные бока уходили вверх, в темноту, и в этой темноте терялись, будто ракета не упиралась в небо, а вырастала из него, пытаясь проткнуть чернильный купол небес.
Отец положил руку ему на плечо.
«Видишь? — голос отца звучал тихо, будто боялся спугнуть момент. — Через неделю она уйдёт туда, откуда не возвращаются».
«Почему не возвращаются?»
«Возвращаются. Но другой дорогой».
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и гладкие, как камни, отшлифованные веками. «Другой дорогой». Можно уйти одним человеком, а вернуться совсем другим.
И от этой мысли становилось одновременно страшно и свободно, будто перед ним распахнулась дверь, за которой — целая вселенная, и он единственный, кто может в неё войти.
Мальчишек в городе было много. Все они смотрели на ракеты, все мечтали. Но мечта — странная вещь: она приходит ко всем, а остаётся только с тем, кто не отпускает. Олег не отпустил.
Физика была для них мертвым языком. Сухие буквы на жёлтой бумаге в школьном кабинете. Пока старый учитель Вениамин Петрович однажды не стер с доски половину формул тряпкой, пропахшей мелом.
— Вы учите скелеты, — сказал он, и очки его блеснули в луче солнца. — А надо учить дыхание. Мир разговаривает с небом через эту строчку. Уравнение Циолковского. Простое, как удар сердца. Ракета летит не потому, что хочет, а потому, что должна отдать часть себя огню, чтобы жить.
Университетские годы пролетели в чертежах и гулких аудиториях Бауманки. Запах жидкого кислорода из лабораторий стал таким же привычным, как запах озона после грозы.
Гидролаборатория, где на дне бассейна, среди пузырей и зеленоватых бликов, Олег понял: скафандр отделяет человека от вечности толщиной всего в три слоя резины. Тонкая грань между пульсом и ледяной пустотой.
«Видишь? — голос отца звучал тихо, будто боялся спугнуть момент. — Через неделю она уйдёт туда, откуда не возвращаются».
«Почему не возвращаются?»
«Возвращаются. Но другой дорогой».
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и гладкие, как камни, отшлифованные веками. «Другой дорогой». Можно уйти одним человеком, а вернуться совсем другим.
И от этой мысли становилось одновременно страшно и свободно, будто перед ним распахнулась дверь, за которой — целая вселенная, и он единственный, кто может в неё войти.
Мальчишек в городе было много. Все они смотрели на ракеты, все мечтали. Но мечта — странная вещь: она приходит ко всем, а остаётся только с тем, кто не отпускает. Олег не отпустил.
Физика была для них мертвым языком. Сухие буквы на жёлтой бумаге в школьном кабинете. Пока старый учитель Вениамин Петрович однажды не стер с доски половину формул тряпкой, пропахшей мелом.
— Вы учите скелеты, — сказал он, и очки его блеснули в луче солнца. — А надо учить дыхание. Мир разговаривает с небом через эту строчку. Уравнение Циолковского. Простое, как удар сердца. Ракета летит не потому, что хочет, а потому, что должна отдать часть себя огню, чтобы жить.
Университетские годы пролетели в чертежах и гулких аудиториях Бауманки. Запах жидкого кислорода из лабораторий стал таким же привычным, как запах озона после грозы.
Гидролаборатория, где на дне бассейна, среди пузырей и зеленоватых бликов, Олег понял: скафандр отделяет человека от вечности толщиной всего в три слоя резины. Тонкая грань между пульсом и ледяной пустотой.
А потом началось самое долгое испытание — ожидание. Одиннадцать лет, которые вытягивали жилы суше любой пустыни. Зрение падало от перегрузок так, что цифры плыли перед глазами черной кашей.
Сделал операцию — вернули. Его резали по живому, отсеивали на комиссиях, говорили «не годен» или «другой стабильнее», а он снова шел к врачам. Год за годом. Одиннадцать лет ожидания, которые вытягивают душу годами. Оно оседало на стенках солью.
И вот — Байконур. Та же самая степь, замершая в поклоне. Ракета стояла над ней, как свеча в чёрном соборе. Олег смотрел на неё и видел того шестилетнего мальчишку у решетки.
В автобусе напарник, седой человек с глазами цвета пепла, вдруг сказал:
— Не разочаруйся.
— В чём?
— Ни в чём.
Кресло. Ремни. Шлем. Обратный отсчёт гремит прямо в костях. Двигатели ревут, и мир перестает быть твердым. Кресло давит так, будто вся планета решила обнять его и не пускать. Каждый вдох — работа.
Но сквозь этот адский гул пробивается тишина. Вся его жизнь, все эти одиннадцать лет наконец выровнялись. Как стрелка компаса, которая металась и встала ровно на север.
А потом невесомость. Желудок прыгает к горлу. Ремни впиваются. И вдруг — абсолютная легкость. Точка, ползущая по чёрному бархату неба над ночной степью, теперь — это он сам.
Сделал операцию — вернули. Его резали по живому, отсеивали на комиссиях, говорили «не годен» или «другой стабильнее», а он снова шел к врачам. Год за годом. Одиннадцать лет ожидания, которые вытягивают душу годами. Оно оседало на стенках солью.
И вот — Байконур. Та же самая степь, замершая в поклоне. Ракета стояла над ней, как свеча в чёрном соборе. Олег смотрел на неё и видел того шестилетнего мальчишку у решетки.
В автобусе напарник, седой человек с глазами цвета пепла, вдруг сказал:
— Не разочаруйся.
— В чём?
— Ни в чём.
Кресло. Ремни. Шлем. Обратный отсчёт гремит прямо в костях. Двигатели ревут, и мир перестает быть твердым. Кресло давит так, будто вся планета решила обнять его и не пускать. Каждый вдох — работа.
Но сквозь этот адский гул пробивается тишина. Вся его жизнь, все эти одиннадцать лет наконец выровнялись. Как стрелка компаса, которая металась и встала ровно на север.
А потом невесомость. Желудок прыгает к горлу. Ремни впиваются. И вдруг — абсолютная легкость. Точка, ползущая по чёрному бархату неба над ночной степью, теперь — это он сам.
МКС встретила запахом старого гаража. Масло, пластик, чужой пот. Узкая труба, забитая проводами. Здесь не было пола. Был только металл вокруг.
Три дня он не подходил к иллюминатору. Протирал датчики. Перебирал тюбики с едой. Боялся открыть глаза по-настоящему. Боялся, что магия исчезнет от одного соприкосновения с пылью и реальностью.
Три дня он не подходил к иллюминатору. Протирал датчики. Перебирал тюбики с едой. Боялся открыть глаза по-настоящему. Боялся, что магия исчезнет от одного соприкосновения с пылью и реальностью.
На третий день руки перестали дрожать. Он оттолкнулся от стены. Проплыл вдоль модуля. Коснулся холодного стекла кончиками пальцев. И посмотрел.
Сначала мозг искал карту из учебника. Вот Африка. Вот Евразия. Там дом. Но карта ожила. Океан дышал.
Черный, синий, белый пар. Облака плыли стадами огромных белых животных.
Тень от одной такой горы накрыла целое море. Олег подумал: там, внизу, сейчас какой-то мальчик поднял голову и сказал другу: «Дождь пошел». А здесь эта тень была размером с океан.
Сначала мозг искал карту из учебника. Вот Африка. Вот Евразия. Там дом. Но карта ожила. Океан дышал.
Черный, синий, белый пар. Облака плыли стадами огромных белых животных.
Тень от одной такой горы накрыла целое море. Олег подумал: там, внизу, сейчас какой-то мальчик поднял голову и сказал другу: «Дождь пошел». А здесь эта тень была размером с океан.
Слёзы в невесомости не текут вниз. Они собираются у глаз стеклянными шариками. Набухают. Отрываются и медленно плывут по воздуху. Две маленькие луны поплыли к вентиляционной решётке. Он их не тронул.
А потом горизонт вспыхнул. Станция вылетела из ночи. Сначала белая нить. Потом оранжевый огонь. Потом слепящее золото. Свет ударил так ярко, что пришлось зажмуриться. Солнце вставало не для него. Оно просто грело этот камень.
И тут Олега прошило током. Границ не было. Никаких линий между странами. Никакого зелёного цвета наших лесов и желтого песка пустынь. Земля была целой.
Синим глобусом без единого шва. Тем самым глобусом из кабинета географии. Его тряхнуло. Мы воюем за заборы. Делим планету циркулем. А сверху этого нет. Сверху мы сидим в одной лодке посреди чёрной пустоты.
Синим глобусом без единого шва. Тем самым глобусом из кабинета географии. Его тряхнуло. Мы воюем за заборы. Делим планету циркулем. А сверху этого нет. Сверху мы сидим в одной лодке посреди чёрной пустоты.
Красиво? Да. Живое? Да. Но тише. Гораздо тише, чем обещали книги. Там должны были греметь трубы ангелов. Должно было распирать грудь.
А здесь... только ровный гул приборов. Компас нашел север и замер. Стрелка больше не дрожит. Путешествие закончилось. Оказалось, ждать поезд на перроне всегда теплее, чем сидеть внутри вагона.
Пустота. В голове стало звонко, как в колоколе. Он не знал, плакать от счастья или от того, что всё кончилось. Потому что это было одно и то же.
Взгляд зацепился за край. Тонкая голубая ниточка по самому ободу шара. Атмосфера. На чертежах — толстое стекло. Здесь — мыльный пузырь.
Первый осенний лёд на луже. Тонкий-претонкий. Весь воздух Земли. Все запахи мокрого асфальта после дождя. Все голоса мам, зовущих детей домой. Весь дым заводских труб. Всё поместилось в эту плёнку.
Один неверный шаг. Одно злое слово. Одна большая война. И пленка лопнет. Хрустнет, как лампочка под сапогом. И ледяная пустота высосет тепло изнутри за секунду.
Мир оказался ёлочной игрушкой в огромных руках. Огромной, да. Но сожми ладонь чуть сильнее — посыплется стекло.
А сам Олег? Пыль. Микроб под микроскопом Вселенной. Ни социальный статус, ни пройденные испытания не делают его значительнее перед лицом Вселенной.
Космос смотрел равнодушным черным глазом. Но именно в этой крошечности пришла сила. Ответственность. Не за черные дыры. За эту синюю пленку.
За свой кусочек мира, который висит над бездной и даже не знает, какой он хрупкий.
Вечером вышел на связь с ЦУПом.
— Ну как? Разочаровался? — спросил Игорь.
Шипение статики.
— Нет.
— А что тогда?
Он помолчал. За стеклом переворачивался Тихий океан, серебристый в свете луны, бескрайний.
— Я думал, мечта — это точка на карте. Прибытие. Финиш. А это не точка. Это вид сверху. На всё. На себя, на мир, на то, как мало мы значим и как много должны беречь.
Напарник молчал долго. Потом сказал:
— Да. Меня тоже накрыло. Только на второй полёт.
И замолчал.
Олег не ответил. Смотрел в иллюминатор, где планета медленно поворачивалась, открывая новые земли, новые моря, и ту же тонкую голубую линию, что держала всё это вместе. Одну на всех.
И он понял: вопрос «что дальше» не имеет ответа. И не должен иметь. Потому что мечта — не финиш. Мечта — это когда ты наконец видишь, куда шёл. И видишь, что путь не закончен. Что путь никогда не закончится.
За иллюминатором начался новый рассвет. Белая нить. Оранжевый огонь. Золотая кровь солнца. Он не отвернулся.
Потому что дорога никогда не заканчивается. Меняется только высота полета.
— Деда, — тихо позвал Артём. Он всё ещё держал старую фотографию. — А можно я тоже буду учиться дышать?
Олег Серафимович посмотрел на мальчика. В глазах внука отражалось окно, за которым шумел осенний дождь. Старик улыбнулся той самой улыбкой, которую видел шестилетний мальчишка в байконурской степи.
— Нужно, Тёма. Обязательно нужно.
Он достал из чехла гитару лежавшую рядом. Дерево глухо отозвалось на прикосновение.
— Эту песню я написал там, — сказал он, подкручивая колок. — Когда понял, что компас сломался. Песню я назвал «Земля - наш хрупкий мир». Слушай слова внимательно.
И он тронул струны. Тихо, перебором. Мелодия легла на треск дров в печи и шум дождя за окном.
И он тронул струны. Тихо, перебором. Мелодия легла на треск дров в печи и шум дождя за окном.
Куплет 1
Я с детства только о звёздах мечтал
И в старых книгах планеты искал.
Я шёл к этой цели сквозь долгие дни
И видел во сне лишь космоса огни.
(И видел во сне лишь космоса огни.)
Припев
Мечта оказалась намного скромней
Чем я представлял её в жизни своей.
Я плачу от счастья и от пустоты
Достигнув своей самой главной черты.
(Достигнув своей самой главной черты.)
Куплет 2
И вот я на месте, смотрю в тишину
На нашу планету и на Луну.
Но сердце молчит, не поёт от чудес
В душе пустота, а не радость небес.
( В душе пустота, а не радость небес.)
Припев
Мечта оказалась намного скромней
Чем я представлял её в жизни своей.
Я плачу от счастья и от пустоты
Достигнув своей самой главной черты.
(Достигнув своей самой главной черты.)
Куплет 3
Земля так мала в этой чёрной дали
Как крохотный остров в холодной пыли.
Она так хрупка, эта синяя нить
И мы её вместе должны сохранить.
( И мы её вместе должны сохранить.)
Бридж
Я понял сейчас, что я очень мал
Но важный секрет я в пути разгадал.
Не статус, не деньги, не слава важна
А эта планета, что нам всем нужна.
Припев
Мечта оказалась намного скромней
Чем я представлял её в жизни своей.
Я плачу от счастья и от пустоты
Достигнув своей самой главной черты.
(Достигнув своей самой главной черты.)
Припев
Мечта оказалась намного скромней
Чем я представлял её в жизни своей.
Я плачу от счастья и от пустоты
Достигнув своей самой главной черты.
(Достигнув своей самой главной черты.)
Аутро
Хрупкий наш мир, голубая черта
В сердце теперь лишь одна доброта.
Я буду беречь этот маленький свет.
Важнее задачи на свете и нет.
Припев
Мечта оказалась намного скромней
Чем я представлял её в жизни своей.
Я плачу от счастья и от пустоты
Достигнув своей самой главной черты.
(Достигнув своей самой главной черты.)
Я с детства только о звёздах мечтал
И в старых книгах планеты искал.
Я шёл к этой цели сквозь долгие дни
И видел во сне лишь космоса огни.
(И видел во сне лишь космоса огни.)
Припев
Мечта оказалась намного скромней
Чем я представлял её в жизни своей.
Я плачу от счастья и от пустоты
Достигнув своей самой главной черты.
(Достигнув своей самой главной черты.)
Куплет 2
И вот я на месте, смотрю в тишину
На нашу планету и на Луну.
Но сердце молчит, не поёт от чудес
В душе пустота, а не радость небес.
( В душе пустота, а не радость небес.)
Припев
Мечта оказалась намного скромней
Чем я представлял её в жизни своей.
Я плачу от счастья и от пустоты
Достигнув своей самой главной черты.
(Достигнув своей самой главной черты.)
Куплет 3
Земля так мала в этой чёрной дали
Как крохотный остров в холодной пыли.
Она так хрупка, эта синяя нить
И мы её вместе должны сохранить.
( И мы её вместе должны сохранить.)
Бридж
Я понял сейчас, что я очень мал
Но важный секрет я в пути разгадал.
Не статус, не деньги, не слава важна
А эта планета, что нам всем нужна.
Припев
Мечта оказалась намного скромней
Чем я представлял её в жизни своей.
Я плачу от счастья и от пустоты
Достигнув своей самой главной черты.
(Достигнув своей самой главной черты.)
Припев
Мечта оказалась намного скромней
Чем я представлял её в жизни своей.
Я плачу от счастья и от пустоты
Достигнув своей самой главной черты.
(Достигнув своей самой главной черты.)
Аутро
Хрупкий наш мир, голубая черта
В сердце теперь лишь одна доброта.
Я буду беречь этот маленький свет.
Важнее задачи на свете и нет.
Припев
Мечта оказалась намного скромней
Чем я представлял её в жизни своей.
Я плачу от счастья и от пустоты
Достигнув своей самой главной черты.
(Достигнув своей самой главной черты.)
Когда затих последний аккорд, на веранде повисла тишина. Не та, космическая, звенящая, а домашняя.
Гудел старый холодильник на кухне, пахло антоновкой. Артём смотрел на деда во все глаза. Планшет давно лежал на полу экраном вниз.
— Она грустная, — прошептал мальчик.
— Она честная, — ответил Олег Серафимович, осторожно кладя гитару обратно в чехол. — Понимать, насколько хрупка эта синяя нить, — это не грусть, Тёма. Это начало ответственности.
Гудел старый холодильник на кухне, пахло антоновкой. Артём смотрел на деда во все глаза. Планшет давно лежал на полу экраном вниз.
— Она грустная, — прошептал мальчик.
— Она честная, — ответил Олег Серафимович, осторожно кладя гитару обратно в чехол. — Понимать, насколько хрупка эта синяя нить, — это не грусть, Тёма. Это начало ответственности.
От Автора.
Говорят, мечта — это цель. Мёртвая точка на координатах, которую нужно поставить флажком. Галочка в списке дел. Галактика выполненных задач. Мы ошибаемся.
Мечта — это не место, куда ты приезжаешь. Мечта — это топливо, которое течет в твоих венах десятилетиями.
Это сама дорога. Ты думаешь, что счастье ждет тебя на вершине? Нет. Оно живет в тяжести рюкзака, в стертых ботинках и в ожидании.
Когда ты доходишь до цели, гора никуда не исчезает. Просто ты перестаешь на нее смотреть снизу вверх. Ты стоишь на ней. И понимаешь, что самое главное осталось там, внизу — в пути.
Настоящий космос начинается не снаружи.
Он начинается внутри, когда ты осознаешь свою ответственность за этот хрупкий мир. Когда ты понимаешь, что Вселенная доверила тебе этот хрупкий шар не для того, чтобы ты им владел, а для того, чтобы ты его берёг.
Мечта — это не место, куда ты приезжаешь. Мечта — это топливо, которое течет в твоих венах десятилетиями.
Это сама дорога. Ты думаешь, что счастье ждет тебя на вершине? Нет. Оно живет в тяжести рюкзака, в стертых ботинках и в ожидании.
Когда ты доходишь до цели, гора никуда не исчезает. Просто ты перестаешь на нее смотреть снизу вверх. Ты стоишь на ней. И понимаешь, что самое главное осталось там, внизу — в пути.
Настоящий космос начинается не снаружи.
Он начинается внутри, когда ты осознаешь свою ответственность за этот хрупкий мир. Когда ты понимаешь, что Вселенная доверила тебе этот хрупкий шар не для того, чтобы ты им владел, а для того, чтобы ты его берёг.
Аккорды к песне "Земля — наш хрупкий мир"
Тональность: Am | Строй: стандартный (EADGBE)
Вступление: медленный перебор Am. Спокойно, как сказку рассказываешь у камина.
Куплет 1 (перебор: большой палец — указательный — средний — безымянный, снизу вверх, неторопливо. Бас на пятой струне для Am, на шестой для F, на пятой для C, на шестой для G)
[Am] [F]
Я с детства только о звёздах мечтал,
[C] [G]
И в старых книгах планеты искал.
[Am] [F]
Я шёл к этой цели сквозь долгие дни,
[C] [G]
И видел во сне лишь космоса огни.
[Am] [G] [Am]
И видел во сне лишь космоса огни.
Припев (мягкий бой: вниз — вниз — вверх — вверх — вниз — вверх, без рывков, ровно)
[F] [C]
Мечта оказалась намного скромней,
[G] [Am]
Чем я представлял её в жизни своей.
[F] [C]
Я плачу от счастья и от пустоты,
[G] [Am]
Достигнув своей самой главной черты.
[G] [Am]
Достигнув своей самой главной черты.
Куплет 2 (перебор, как в первом куплете)
[Am] [F]
И вот я на месте, смотрю в тишину,
[C] [G]
На нашу планету и на Луну.
[Am] [F]
Но сердце молчит, не поёт от чудес,
[C] [G]
В душе пустота, а не радость небес.
[Am] [G] [Am]
В душе пустота, а не радость небес.
Припев (мягкий бой, как первый)
[F] [C]
Мечта оказалась намного скромней,
[G] [Am]
Чем я представлял её в жизни своей.
[F] [C]
Я плачу от счастья и от пустоты,
[G] [Am]
Достигнув своей самой главной черты.
[G] [Am]
Достигнув своей самой главной черты.
Куплет 3 (перебор, как в первых куплетах)
[Am] [F]
Земля так мала в этой чёрной дали,
[C] [G]
Как крохотный остров в холодной пыли.
[Am] [F]
Она так хрупка, эта синяя нить,
[C] [G]
И мы её вместе должны сохранить.
[Am] [G] [Am]
И мы её вместе должны сохранить.
Бридж (бой с нажимом, чуть громче. Dm даёт минорную тень, E7 создаёт напряжение перед возвращением в Am)
[Dm] [Am]
Я понял сейчас, что я очень мал,
[F] [E7]
Но важный секрет я в пути разгадал.
[Dm] [Am]
Не статус, не деньги, не слава важна,
[F] [E7] [Am]
А эта планета, что нам всем нужна.
Короткое гитарное соло (перебор по Am ; F ; C ; G ; Am, меланхолично)
Припев (бой, с силой)
[F] [C]
Мечта оказалась намного скромней,
[G] [Am]
Чем я представлял её в жизни своей.
[F] [C]
Я плачу от счастья и от пустоты,
[G] [Am]
Достигнув своей самой главной черты.
[G] [Am]
Достигнув своей самой главной черты.
Припев (бой, с ещё большим нажимом, нарастание эмоции)
[F] [C]
Мечта оказалась намного скромней,
[G] [Am]
Чем я представлял её в жизни своей.
[F] [C]
Я плачу от счастья и от пустоты,
[G] [Am]
Достигнув своей самой главной черты.
[G] [Am]
Достигнув своей самой главной черты.
Аутро (перебор, почти шёпотом, тихо, будто напоследок)
[Am] [F]
Хрупкий наш мир, голубая черта,
[C] [G]
В сердце теперь лишь одна доброта.
[Am] [F]
Я буду беречь этот маленький свет.
[C] [G]
Важнее задачи на свете и нет.
Припев (бой, затихая)
[F] [C]
Мечта оказалась намного скромней,
[G] [Am]
Чем я представлял её в жизни своей.
[F] [C]
Я плачу от счастья и от пустоты,
[G] [Am]
Достигнув своей самой главной черты.
[G] [Am]
Достигнув своей самой главной черты.
Конец: последний Am не глушить, дать звенеть, пока сам не замолкнет.
Аккорды:
Am: x02210
F: xx3211 (упрощённый) или 133211 (баррэ)
C: x32010
G: 320003
Dm: xx0231
E7: 020100
Как играть:
- Куплеты — перебор «большой палец — указательный — средний — безымянный» по струнам снизу вверх, неторопливо, как сказку рассказываешь. Бас на пятой струне для Am, на шестой для F, на пятой для C, на шестой для G.
- Припев — мягкий бой «вниз — вниз — вверх — вверх — вниз — вверх», без рывков, ровно.
- Бридж — переход на Dm даёт минорную тень, E7 создаёт напряжение перед возвращением в Am. Бой чуть громче, с нажимом.
- Аутро — снова перебор, тихо, будто напоследок.
- Последний аккорд Am не глушить, дать звенеть, пока сам не замолкнет.
Комментарии 13