Заблудиться в чужом сне.

Она варила кофе – медленно, почти ритуально, словно каждое движение должно было заглушить невыносимую пустоту внутри. Кухня тонула в полумраке раннего утра, и пар от турки поднимался к потолку, как призрак чего-то, что когда-то было теплом. Она говорила тихо, почти беззвучно, и голос её дрожал от усталости и какой-то странной, почти детской обречённости.
– Моя любовь ушла в глубокий, пересохший колодец на окраине, – произнесла она, и в этих словах было столько боли, что он невольно сжал кулаки. – Там, на дне, растёт мягкий мох и светит луна, даже если наверху стоит знойный день.
Она шептала это, глядя в чашку, и он видел, как по её щеке медленно скатывается слеза – не от слабости, а от того, что она уже давно перестала бороться. Он молчал. Что можно сказать женщине, которая сама себя приговорила к забвению? Он лишь смотрел на её руки – тонкие, дрожащие, с обкусанными ногтями – и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, отчаянное, почти гневное.
Он взял верёвку. Грубую, пахнущую сыростью и чужими руками. Обвязал её вокруг пояса так сильно, что рёбра заныли, и шагнул в колодец. В густую, почти осязаемую темноту, которая обхватила его, как живая. Верёвка скользила между ладонями, оставляя ожоги, но он не останавливался. Он спускался долго – так долго, что перестал считать метры и начал считать удары собственного сердца.
Внизу не было воды. Не было даже запаха сырости. Вместо этого перед ним раскинулось бесконечное поле высокой, шелестящей травы – серебристой, почти светящейся в сумраке. Над полем висели две бледные луны, и их свет был холодным, но живым, словно кто-то дышал вместе с ним. Он стоял и не мог поверить своим глазам. Воздух здесь был другим – густым, сладковатым, пахнущим детством и чем-то безвозвратно утраченным.
Среди стеблей, словно поджидая его, сидел кот. Чёрный, с зелёными глазами, в которых читалось древнее, почти человеческое понимание. Он курил трубку – медленно, с достоинством, выпуская кольца дыма, которые тут же растворялись в воздухе. Кот не удивился его появлению. Он лишь лениво указал хвостом на узкую тропу, едва заметную среди травы, и посмотрел на него так, словно говорил: "Ну что, пошёл? Другого пути всё равно нет".
Он пошёл. Шёл годами – или часами, или минутами; здесь время потеряло всякий смысл. Трава хлестала по лицу, оставляя тонкие царапины, луны то приближались, то отдалялись, а тропа всё не кончалась. Он падал, поднимался, снова падал. Его одежда превратилась в лохмотья, ноги кровоточили, но он шёл, потому что остановиться означало признать поражение. А он не мог. Не имел права.
Наконец он вышел к её дому. Но это был её дом – и не её одновременно. Всё здесь было с изнанки реальности: окна смотрели внутрь стен, двери вели в никуда, а небо над крышей было цвета запёкшейся крови. Он подошёл к окну и увидел её. Она сидела у стола, всё так же варя кофе, всё так же глядя в чашку. Он постучал в стекло. Она подняла глаза.
И не узнала его.
Совершенно. Будто его никогда не существовало. В её взгляде не было ни боли, ни радости, ни даже равнодушия – лишь пустая, стеклянная прозрачность человека, который давно перестал видеть то, что стоит перед ним. Он кричал её имя. Бил кулаками по стеклу. Плакал. А она лишь отхлёбывала кофе и смотрела сквозь него, в свою бесконечную, никому не нужную даль.
И тогда он понял. Понял с той страшной, освобождающей ясностью, которая приходит только на самом дне отчаяния. Любовь – это не спасение. Не возвращение. Не взаимность. Любовь – это умение навсегда заблудиться в чужом сне, добровольно растворившись в его вечной тишине. Это выбор – остаться там, где тебя не ждут, потому что сам факт твоего пребывания рядом с тем, кого ты любишь, уже есть единственная возможная награда.
Он сел на землю под окном её дома, обнял колени и закрыл глаза. И впервые за долгое время почувствовал покой.