Движение "ЗА ЖИЗНЬ"

Отец, который выбросил дочь в ледяный океан… чтобы спасти ей жизнь ❤ Октябрь 1917 года. Атлантика беснуется в шторме. На борту пассажирского судна, идущего в Нью-Йорк, — 28-летний итальянский плотник Антонио Руссо и его пятилетняя дочь Мария. Жена Антонио умерла при родах. Америка была их последней надеждой на будущее. В 2 часа ночи огромная волна ударила корабль. Вода хлынула в нижние отсеки третьего класса. Судно резко накренилось. Паника, крики, давка на лестницах. Антонио схватил дочь и бросился вперёд, держа её над водой. Но толпа была слишком плотной, а время — на исходе. Он понял: до шлюпок они не доберутся. В хаосе Антонио добрался до разбитого иллюминатора. В него едва мог пролезть ребёнок. За ним — чёрная, ледяная Атлантика. Вдали уже мелькали прожектора спасательных шлюпок. Мария плакала, звала маму, цеплялась за отца. Он посмотрел на неё в последний раз… и вытолкнул дочь в иллюминатор. Мария с криком полетела в океан. Антонио крикнул ей вслед, перекрывая рёв шторма: «Плыви, Мария! Плыви к свету! Корабли близко! Плыви!» Через семь минут корабль затонул. Антонио Руссо погиб вместе со 117 пассажирами третьего класса. Его тело так и не нашли. Марию вытащили из воды через 45 минут — живую, но в тяжёлом переохлаждении. Пятилетняя девочка осталась сиротой в чужой стране, не зная ни слова по-английски. Долгие 25 лет она верила, что отец её бросил. Что он выбросил её в океан, потому что она стала ему не нужна. Только в 30 лет она узнала правду: отец сознательно пожертвовал собой, чтобы у неё был шанс. Мария Руссо прожила долгую жизнь — до 92 лет (умерла в 2004-м). У неё появились четверо детей, девять внуков, шесть правнуков… Всего 31 потомок, которые родились только потому, что один человек в ту ночь сделал невозможный выбор. В 83 года она рассказала свою историю в интервью: «Я думала, что мой отец убивает меня… Я не понимала, что он меня спасает. Долгие годы я думала, что он меня бросает. Правда в том, что он бросал меня в жизнь». Каждый свой день рождения она слышала его голос: «Плыви к свету». «Я плыла к этому свету 78 лет. Надеюсь, он мной гордится». Её последние слова об отце были простыми: «Спасибо тебе, папа. Спасибо, что подарил мне жизнь. Я люблю тебя».

Восемь кошек на дороге. Один водитель, который не смог проехать мимо Антон ехал по посёлку Атиг. Обычная дорога, обычный день, он просто хотел встретить курьера и забрать заказ. Ничего особенного. И вдруг увидел на асфальте скопление кошек. Сначала подумал: сходка, мало ли. Но потом присмотрелся и заметил полумёртвого кота. Он лежал, еле дышал, и рядом с ним сидели другие — напуганные, худые, потерянные. Антон остановил машину. Вышел. Начал собирать. Одну, вторую, третью. Кто-то давался в руки сразу, кто-то шипел, но сил убегать уже не было. В итоге в салоне оказалось восемь кошек. Двое — совсем котята. Ещё двое — в тяжёлом состоянии, на грани жизни и смерти. Антон не знал, что с ними делать, но знал точно: оставить на дороге нельзя. Он созвонился с фондом помощи животным «Клякса». Кошек приняли, отогрели, накормили, показали врачу. Восемь хвостов теперь на передержке. Сытные, спокойные, спасённые. Ждут новых домов. А Антон, наверное, до сих пор удивляется, как так вышло. Поехал за посылкой, а привёз восемь кошек. Курьера так и не встретил, зато встретил тех, кому без него было не выжить. И не ошибся. Иногда самая важная посылка — это не коробка с заказом, а восемь живых существ, которых ты просто не смог оставить на асфальте. Даже если ехал совсем за другим. И даже если не планировал становиться героем. Но стал. Потому что настоящий герой — это не тот, кто ищет приключения, а тот, кто останавливается, когда видит чужую беду. Даже на обычной дороге, в обычном посёлке, в обычный день. И забирает всех. До последней кошки.

Кто и как становится женой священника в России? Многие до сих пор думают, что будущая матушка - это или очень церковная девушка из правильной семьи, которую чуть ли не с детства готовят к этой роли, либо случайная женщина, которая просто «вышла за батюшку». На деле все, конечно, сложнее. В русском православии жена священника - не просто женщина, на которой он женат. Ее биография влияет на его церковную судьбу. Ее прошлое, ее репутация, ее устойчивость, ее способность жить внутри постоянной публичности, ожиданий, чужих проекций и церковных правил - все это имеет важное значение. Ошибка здесь обходится дороже, чем в обычном браке, потому что этот брак сразу перестает быть только личным делом. Стать женой священника - значит войти в систему, где от женщины ждут очень многого: устойчивости, репутационной аккуратности, способности жить под взглядом других людей, терпеть давление, не рассыпаться от чужих ожиданий и при этом оставаться живым человеком, а не церковной функцией. Чаще всего будущие матушки знакомятся с будущими священниками там же, где вообще пересекаются церковные люди: в храме, на службах, в семинарской и околоцерковной среде, через общих знакомых, друзей, родителей, иногда через духовника. Бывают и совсем обычные сценарии - учеба, поездки, мероприятия, случайные встречи. Обычно это не «охота на семинариста», а самая обычная сеть церковных знакомств, просто внутри более тесной среды. Начинать стоит не с мечты о статусе матушки, а с вопроса к себе: мне правда близка церковная жизнь как образ жизни или меня привлекает сама фигура священника и красивые картинки в соцсетях? Тебе нужен живой человек со служением, приходом, нагрузкой и церковными ограничениями - или тебе нужен красивый православный сюжет о себе? Если второе, лучше остановиться сразу. Надо понимать и еще одну вещь: священник не сам выбирает, где ему служить. А значит, и жена священника не может строить жизнь так, будто все будет идти по ее плану. Супруга могут направить туда, куда нужно Церкви. А значит, в любой момент может измениться и вся твоя жизнь: город (или село), приход, быт, круг общения, нагрузка, даже само ощущение дома. Поэтому брак со священником - это жизнь, в которой устойчивость приходится искать не во внешних обстоятельствах, а внутри себя. А вот если вам понравился батюшка в храме, это почти всегда история без продолжения: он уже либо женат, либо монах. Женятся в православии до священного сана, не после.

Сердце блудницы. Рассказ основан на реальных событиях Отец Евгений не был святым. Он был просто человеком. И, как и все люди, он совершал ошибки и поступки, за которые ему было стыдно. Но он старался, очень старался быть хорошим священником. И, поверьте, у него это получалось. Уж я-то знаю. – Но, знаешь, хорошо, что есть память, – говорил он. – Ты уже признал, покаялся, встал, отряхнулся, а все равно перед глазами встают картинки из прошлого. Где ты был неправ, струсил, смалодушничал, мимо горя чужого прошёл. Да что там – свиньей был. Это нужно, это полезно вспоминать. Чтобы опять совесть кольнула и никогда уже не повторять… Верку не забуду никогда… Молодой я тогда был, дурной. … Давно это было. В том маленьком городке многие ее называли Верка-потаскуха. Отца у неё не было, мать-пьяница то и дело меняла таких же пьяных кавалеров. В итоге кто-то из них ударил ее бутылкой по голове. И умерла Анджела – так звали мать. Верка осталась с бабушкой. Еще со школы пошла она по кривой дорожке. Сначала спала с какими-то похотливыми сальными мужиками за ужин в дешёвом кафе, потом – за шмотки. Иногда и деньжат могли ей подкинуть. Нет, была у неё и нормальная работа – на рынке торговала мясом. Но все знали, что и другое продать она может. Когда Верке было восемнадцать, умерла бабушка. Не выдержало сердце, изболевшееся сначала за дочь, потом за внучку. И осталась она одна. *** А потом забеременела. От кого – сама сказать не могла. – Рассказывала мне Верка, что тогда это известие о беременности как молнией ее ударило, – вспоминал отец Евгений. – Ведь спала она со всеми подряд не от жизни хорошей. Что мать ее делала, то и она. От осинки не родятся апельсинки. Только не пила, в отличие от матери. До тошноты насмотрелась на попойки. А ещё хотела от одиночества убежать. Только не знала, как. Не научили ее. Ни о каком аборте даже не думала. Хотя врачи сразу сказали: «Тебе-то зачем?» И заниматься Веркой особо не хотели, брезговали. Но все равно ей было, что они там говорят. На обследования не ходила. Думала о том, что наконец-то закончится ее одиночество, будет любить этого ребёночка, и он ее будет любить. И станет теперь у неё в жизни всё по-другому. Не как у них с матерью. Странно, да? Но ведь даже «потаскухам» нужна любовь. Блудницам последним. Она всем нужна. И ведь, Лен, подумай, что-то внутри у неё было чистое, настоящее, раз малыша оставила. Мы, люди, ведь оболочку только видим… А сердце видит Господь. … Но тогда, в начале истории, этого никто не знал. И в один из дней завалилась к ним в храм пьяная в драбадан Верка. Она то рыдала, размазывая по опухшему лицу дешевую тушь, то заходилась каким-то зловещим сумасшедшим хохотом. И толкала перед собой коляску, в которой лежал ее, наверное, уже трёхмесячный малыш. «Верка-потаскуха», – прошелестел по храму испуганный старушечий шёпот. Кто-то побежал за сторожем – вывести девку побыстрее. Стыд-то какой. Блудница бесстыжая в Доме Божием. Кто-то попытался оттеснить ее к выходу. Там и наткнулся на них отец Евгений. Молодой батюшка был не в духе. Дома болела дочь, нервничала матушка, они сильно поругались. А тут ещё крестины, и он опаздывает. И Верку-патаскуху ещё нелегкая принесла. Да, он знал, кто это. Зачем Вера тогда пришла впервые в храм, она и сама не понимала. Наверное, потому что не куда было идти. Она почти ничего не говорила и все так же то смеялась, то плакала. И заглядывала отцу Евгению в глаза, как будто ждала чего-то, что хоть немного облегчит ее невыносимую боль. А болеть было чему. – Я смотрел тогда на ее ребёнка, – вспоминал батюшка, – и чувствовал, что у меня волосы становятся дыбом. Это был настоящий уродец. Какая-то бесформенная голова, всё как будто не на своих местах. Вера сказала, что он ещё и слепой. «Почему? – спрашивала она меня заплетающимся языком. И перегаром от неё разило противно так. – Делать-то что?» Отец Евгений замолчал и несколько раз вытер ладонью лицо. Как будто хотел смыть навязчивое воспоминание. Но оно не уходило. – А я… – опять заговорил он и схватился за голову. – Знаешь, что сделал тогда я? Я же знал про ее похождения, городок-то маленький. Я сказал: «А что ты хотела? Всю жизнь грешила, теперь всю жизнь терпи!!!! Пойди проспись сначала, потом поговорим». И пошёл по своим делам. Понимаешь, Лена?! По своим делам пошёл! Мимо прошёл… – А разве не так? Разве не за грех? – спросила я. – Так или не так, знает только Господь! … Вера тогда молча повернулась и, шатаясь, пошла прочь со своей коляской. Тяжело, медленно, как будто придавленная бетонной плитой. Это была какая-то чёрная безысходность. Она шла в пустоту. А сзади шипела какая-то бабушка: «Ишь, удумала! Пьяная приперлась. И хохочет ещё…» Сторож Степан шёл за Веркой по пятам. Как будто боялся, что она вернётся. И гнала, гнала ее какая-то волна прочь от храма. Да что там от храма – из жизни. Нет ей места в жизни этой. Нет! Отец Евгений обернулся и посмотрел ей в след. Вроде бы всё правильно сказал, но жгло всё внутри. «Не вернётся ведь, – шептало сердце. – Ну, значит, не нужен ей Бог. Ладно, пора крестить». – Я ни бабушке той шипящей ничего тогда не сказал, ни Степану, Лен, – почти простонал отец Евгений. – Почему? Да не до того мне было. Чиновник большой сына крестил. Спонсор. Опаздывать нельзя. *** Ночью отцу Евгению не спалось. Он ворочался в кровати, вставал, уходил на кухню, возвращался… – Ты чего не спишь-то? – сонно пробормотала матушка его Ирина. Он рассказал. Она помолчала, встала, вскипятила чайник и долго они сидели тогда на кухне. Вспоминали, как «залетела» без мужа двоюродная сестра матушки. И как ни уговаривали они ее, сделала аборт. А ведь и деньги были, и работа. Как бросила в роддоме дочь с гидроцефалией их знакомая. «Я не буду матерью инвалидки!» – сказала она тогда. И муж хороший, и дом полная чаша, и всё равно. – А девочка эта, блудница, на самое дно опустившаяся, и родила, и не бросила. Не оправдываю ее, но посмотри – сердце-то любящее, чистое. Ты ж говоришь, больной очень ребёночек. Понятно, что больно ей, страшно. Вот и пьёт. А ты ей про грех и расплату. Про «проспись»… Согреть ее надо было сначала, обнять, пожалеть, поплакать вместе с ней. Она же за этим пришла. За соломинку хваталась. А там, глядишь… Эх, батюшка… Ладно, идём спать, тебе рано служить… *** Утром отец Евгений пришёл в храм задолго до службы. Там уже была Лидия Ивановна – одна из старейших прихожанок. Она почти всегда была в храме. Уходила позже всех, приходила раньше. А иногда и ночевать оставалась – в строительном вагончике. Нечего ей было дома делать, после того как потеряла одного за одним сына и мужа. И сама еле выжила. Спас ее тогда отец Евгений. Но это уже другая история. – Лидия Ивановна, здравствуйте! Вы Верку знаете? Ну эту… – Благословите, батюшка. Да кто ж ее не знает! – А где она живет, знаете? – Где живет, не знаю, но сейчас спит она у меня дома с Мишуткой своим-бедолажкой. Я и питание ему купила. – Как это?.. Вчера, вослед уходящей Верке смотрел, задумавшись, не только отец Евгений. Смотрела и Лидия Ивановна. Услышала она случайно их разговор и пошла следом за еле волочащей ноги женщиной с ее коляской. – Вера, Вера, постой! Верка остановилась и зло посмотрела на неё мутными глазами. – Что, тоже про грехи? Сама знаю… Лидия Ивановна помолчала, а потом обняла эту пахнущую водкой молодую женщину и начала гладить по голове. Как когда-то своего сына. Верка сначала пыталась вырваться, а потом обмякла и прижалась к Лидии Ивановне. Как мечтала всегда прижаться к матери, но не обнимала та ее. И разрыдалась. И рыдала, рыдала. Как ребёнок. – Он, он-то за что страдает? Это из-за меня, да? Из-за меня? Я же хотела всё по-другому. Жизнь изменить хотела, счастливым его сделать. Любить. А он вон какой, Мишутка мой. Врачи говорят, долго не протянет. Ест из шприца. Не видит. Лицо вон, как через мясорубку… – Ты уже изменила жизнь, девочка, – прошептала Лидия Ивановна. – Ты просто сама ещё не понимаешь. И люби его, люби. Ему это нужно. И тебе тоже. «Девочка»… Так Верку не называла даже мать. А потом все только и звали потаскухой. Она плакала и плакала… И как будто легче ей становилось. Лидия Ивановна позвала Веру к себе. «Чайку попьём, отдохнёшь, помоешься». Чувствовала старая женщина, сама пережившая нечеловеческое горе, что, отпусти она ее сейчас, она не только не вернётся в храм, но произойдёт что-то страшное. *** … Лидия Ивановна тихонько закрыла за собой дверь. Отец Евгений сел рядом с Веркой на кровать. – Прости меня, Вера, – не то я вчера сказал, не о том, – долетели до неё тихие слова батюшки. Вера рассказывала ему, как родила, услышала тихий писк и как будто солнце для неё взошло. «Всё, всё будет теперь хорошо!» – думала она. А потом были слова врачей про то, что урод, что смертник, кто-то даже про «неведому зверушку» сказал. И даже показывать ей сына не хотели. Никому и в голову не могло прийти, что «потаскуха» такого ребенка-урода не бросит. Рассказывала, как в реанимацию к нему рвалась, а ее не пускали: «Иди уже домой. Родила нам тут…». Как ничего не говорили – почему такой. «Шляться надо было меньше», – и всё. – Мне страшно на него было смотреть, больно. Непонятно, как жить. Но бросить-то как?! Живое же… Уж какой есть. Сама виновата. Из роддома врачи провожали ее молчанием. – Надо же… Кто бы мог подумать, – сказала вдруг старенькая акушерка. – Тут здоровых бросают. А эта… Рассказывала Вера, как дома пила с горя. Впервые в жизни. В себя приходила, только когда Мишутка от голода кричал. Молоко у неё пропало, и она давала ему дешёвую смесь. Сил сосать у него не было, и она кормила его из шприца, как научили в роддоме. Он срыгивал, а она опять кормила. И так часами. Как гулять с ним не выходила, людей боялась. Как из окна с сыном чуть не выбросилась. Жить-то как и на что? Но что-то остановило ее. *** – А я, Лен, сидел, слушал всё это, и мне казалось, что я прикоснулся к чуду, – говорил отец Евгений. – Вот грешница передо мной, видавшая виды, прожжённая, всеми презираемая. Нами – такими чистыми, порядочными. А ведь шелуха всё это, случайное, наносное. Под этой грязью – сердце, светлое, доброе. Смелое сердце. Которое не побоялось ношу такую на себя взвалить. Ни на секунду ведь не задумалась она аборт сделать или бросить своего Мишутку. А ведь никто от неё не ожидал. Как же мы ошибаемся в людях, Лен. Как ошибаемся! Это так страшно! Душа какая у неё! Больная, а живая, любящая! И я со своим: «Нагрешила…». Ох, Господи! «Сначала полюби, а потом учи» А ещё вспоминал отец Евгений слова своего старенького духовника из Лавры: «Сначала полюби, образ Божий в человеке увидь, а потом учи! Слышишь, сынок! Полюби! Самого последнего грешника! Тогда сердце тебе правильные слова подскажет, не казённые. Мы же, священники, иногда что-то умное, духовное скажем и пошли своей дорогой. Дела, требы. А боль и горе человека не видим. Прошли мимо этой боли и забыли. И пропал человек. Окаменела душа. А ведь он к нам как ко Христу пришёл. Всегда помни об этом! Не дай Бог мимо горя пройти, оттолкнуть. Не дай Бог!» *** На следующий день несколько женщин из храма отца Евгения убирали в Веркиной захламлённой квартире. Рассказал он им всё. Кто-то принёс старенькую детскую кроватку, белье, ползуночки. Матушка Ирина отдала коляску. Скинулись на памперсы, на питание. Медсестра Валентина Петровна, прихожанка, через день заходила проведать Мишутку. Девчонки с клироса забегали с ним погулять. Верка сначала все больше лежала и плакала. А потом начала в себя приходить. Подолгу на руках с сыном сидела, что-то говорила ему. Целовала в невидящие глазки, в изуродованное лицо. Ловила мимолётную его улыбку. И страшно ей было, и хорошо. Что-то незнакомое, горячее подкатывало к горлу и заставляло биться сердце. Она, наконец, была нужна. И был тот, кого она любила. – Да, любовь всем нужна, – повторил отец Евгений. … Мишутка умер в десять месяцев. Рано утром. Так же у Верки на руках. Когда в обед зашла к ним Валентина Петровна, она все так и сидела с ним. Что-то бормотала и целовала, целовала. В глазки, в носик. Еле забрали у неё маленькое тельце. Хоронил мальчика приход. Верку увезла скорая. Подумали все, что сошла она с ума. – Но ничего, через месяц выкарабкалась, – рассказывал отец Евгений. Мы ее сначала у себя с матушкой поселили. Все равно боялись, что сделает с собой что-то. В храм с собой за ручку водили. Одну не оставляли. А потом она домой ушла. На рынок свой вернулась. Но в церковь приходила, в трапезной помогала. На могилку каждый день бегала. К тому, кому она была нужна. И кто ей был нужен. Иногда срывалась, пила. Много всего было за это время. Больше десяти лет прошло. Долго рассказывать. – А сейчас она как? Посмотреть бы на неё. – Так ты же ее видела. – Я? – Помнишь, в прошлом году к отцу Димитрию в село на храмовым праздник ездили? Она же тебя своими варениками угощала… Что глаза-то вытаращила? Верка это была. … Я вспомнила ту женщину. Полную, красивую, тихую. Мирную. Да, она была именно мирной. Рядом с ней было тепло. Отец Димитрий тогда хвалился, что Вера – их храмовый повар и лучше во всей епархии не найти. Мужа ее вспомнила, тоже тихого, молчаливого. Вроде Игорем звали. Он староста в храме. И трое пацанов у них. – Это его дети. Он вдовец. Как-то заехал к нам на приход и приглянулась ему Верка. Она долго поверить не могла. Грязной себя считала, потаскухой. Да и люди шептали ему: «Ты что, она же…». Но упрямый он, не слушал никого. Теперь вот семья. Молчун он, тихий, но не дай Бог кому косо на жену взглянуть. Да и не смотрит никто. Забыли все давно. Только я вот помню. И стыдно мне, и больно. Прошёл я тогда мимо Веркиного горя. И если бы не Лидия Ивановна, что было бы? Страшно, Лен! Страшно! Как же легко погубить человека. Просто пройдя мимо. А у него же тоже душа, у самого пропащего грешника. Увидеть ее надо – душу эту. Легко погубить, да. Но и спасти легко. Как Лидия Ивановна. Просто согреть. Поплакать вместе. Не на шелуху смотреть, а на сердце. Не побояться испачкаться. Сердцем сердца коснуться. Полюбить. Любовь меняет всё. Жизнь, мир, судьбы. Она всё может. Главное – не оттолкнуть! ЕЛЕНА КУЧЕРЕНКО.

Муж должен всегда вставать на защиту жены перед матерью, отцом, братьями, кем угодно, потому что жена – это есть продолжение его, вторая половина, это есть святыня, дарованная Богом в таинстве брака; вместе же они домашняя Церковь, сосуд благодати Божией. Но к сожалению, часто муж ведет себя неправильно. Очень часто и родители бывают неразумны, потому что они к своему ребеночку пристрастны. Хотя у сына давно усы выросли, папа с мамой всё думают, что он принадлежит им, хотя он давно уже не им принадлежит, а жене. И когда люди это не понимают и следуют тем мыслям, которые вкладывает дьявол, тогда начинается разрушение семьи. Протоиерей Димитрий Смирнов

чёные доказали: самое сложное физическое испытание для человеческого организма – это не ультрамарафон. Это беременность. За девять месяцев тело женщины проходит трансформацию, которую сложно с чем-то сравнить. Сердце увеличивается и перекачивает до 50% больше крови. Лёгкие работают в условиях уменьшенного объёма — внутренние органы смещаются, и дышать становится тяжелее. Мозг буквально меняется — формируются новые нейронные связи, которые могут сохраняться годами, чтобы лучше чувствовать, понимать и защищать своего ребёнка. В третьем триместре сон становится отрывочным, как при хронической бессоннице. А ещё организм создаёт новый орган – плаценту. И она потребляет больше энергии, чем мозг. Это не просто «особый период». Это колоссальная физическая работа, выполняемая телом. И одновременно женщинам часто говорят: «Не жалуйся», «Наслаждайся каждым мгновением», «Все через это проходили». Но беременность – это не только о нежности и ожидании. Это о выносливости, силе, боли, бессонных ночах ещё до рождения ребёнка. Мир привык романтизировать это состояние. Правда, это один из самых сложных процессов, на который способен человеческий организм. И мы никогда не должны воспринимать это как нечто само собой разумеющееся. Уважение к материнству начинается с признания того, какую невероятную работу совершает женское тело. #беременнаяужемама #подарижизнь

Иерей Феодор Лукьянов: Закрытие роддомов в России – это варварство, которое бьёт по самым уязвимым – по матерям и новорождённым, особенно в сельской местности. Сокращение родовспомогательных учреждений под видом "оптимизации" снижает доступность помощи там, где она нужна больше всего. Именно поэтому с 2016 года в сельской местности фиксируется самое большое количество медицинских осложнений при родах – там просто нет нормальной акушерской службы. Это не вопрос экономической целесообразности, это вопрос жизни. Напомню о трагедии в Новокузнецке: в январе в роддоме №1 умерли 9 новорождённых. Учреждение закрыли только после гибели детей, когда порог заболеваемости респираторной инфекцией был превышен. Главный врач отстранён, Следственный комитет расследует уголовное дело о причинении смерти по неосторожности и халатности. Роженицы сообщали о вопиющих нарушениях санитарных норм и правил оказания помощи. Всё это ставит под сомнение "своевременность" принятия мер по "оптимизации" роддомов. Мы призываем не закрывать роддома, а перепрофилировать их в центры защиты материнства и детства – учреждения, где женщины смогут подготовиться к рождению детей и пройти реабилитацию после родов. Это не просто медицинские объекты, это стратегический резерв, который потребуется стране, когда закончится демографическая яма. Их сохранение – это залог нашего демографического и ценностного выживания. Закрытие роддомов, говоря прямо, – непосредственный удар по военной (!) безопасности России. Ведь если не будут рождаться дети, а матери вследствие осложнений, полученных из-за недоступности медицинской помощи, не смогут родить второго, третьего и последующих детей, то через 50 лет некому будет защищать страну. Дело за Министерством здравоохранения. Сохранение роддомов – это как раз о здравоохранении. И о здравом смысле.

Соло-материнство Российские психологи и демографы фиксируют рост так называемого «соло-материнства» – когда женщина осознанно рожает вне брака, для себя. Специалисты ИСЭПН ФНИСЦ РАН пишут о дальнейшем разделении супружеской и родительской функций семьи и называют это отражением социально-экономических изменений постиндустриального общества. Мы называем это отражением человекоцентричности. Ребёнок изначально лишён отца не потому, что случилась беда, а потому что не нашлось идеального партнёра или «часики тикают». При этом отсутствие отца называют, как и аборты, осознанным выбором. Ребёнок должен рождаться и расти в любви отца и матери, а не становиться проектом одинокой женщины.

В Калининграде две частные клиники отказались от 49 абортов после разговора с председателем регионального Союза православных женщин Светланой Лариной. Врачам объяснили положения закона о защите от склонения к абортам и просто напомнили, что на другой чаше весов живые дети. Владельцев клиник никто не принуждал силой. Совесть оказалась громче шелеста купюр. Закон о запрете склонения к абортам действует в регионе с 2023 года, но сорок девять спасённых жизней появились только сейчас. Когда человек вышел за ограду храма, по-человечески поговорил с врачами и они услышали.