Прорывист

Об "эпидемии" разводов Патриотические блогеры вновь подняли тему разводов и обвинили во всем… бедность. Оказывается, по данным ВЦИОМ, 46% респондентов в качестве причины развода указали "финансовые трудности". Как финансовые трудности превратились в бедность, не совсем понятно. Поскольку это далеко не одно и то же. Финансовые трудности могут быть и в обеспеченных семьях. Не купил муж жене желаемую машину - вот и "финансовая трудность". Или невозможность потянуть ипотечное рабство тысяч на 150-200 в месяц, чем не "финансовая трудность"? Не хочет жена на работу идти, считая, что муж должен ее содержать - тоже вполне себе "финансовая трудность"? Правда, встречаются и такие мужики, которые считают, что работать должна только жена… Любопытно, что на втором месте, судя по тому же опросу, "деструктивное поведение партнера", на третьем "нарушение коммуникации в семье", далее идет "утрата семейных ценностей", "несовместимость супругов", "неготовность к семейной жизни". При этом, к примеру, о рукоприкладстве заявили лишь 5% женщин. Понятное дело, что буржуазные социолухи делают всё, чтоб максимально скрыть причину проблемы, составляя свои опросники соответствующим, витиеватым образом. А патриотические блогеры добавляют еще больше идиотизма, трактуя эти данные по-своему. Если вдуматься, то именно бедность, то есть низкий материальный доход, не позволяющий удовлетворять основные объективные потребности человека, никак не может являться причиной роста разводов. Наоборот, бедные люди в капиталистических условиях объединяются как раз для решения материальных проблем. К примеру, два работающих супруга потянут ипотеку с гораздо большей вероятностью, чем холостяк. Вдвоем гораздо проще нести расходы на ребенка. И, наоборот, развод часто усугубляет материальное положение обоих. Вести совместное хозяйство материально выгоднее, чем раздельное. На самом деле, из данных ВЦИОМа нужно сделать другой вывод, что количество разводов увеличилось в силу общественных изменений, вызвавших деформацию человеческой личности. И если уж говорить о причине, то основная причина тут одна - отношения частной собственности, существующие в капиталистическом обществе в своем наиболее развитом виде. Эти отношения все больше и больше охватывают отношения между людьми в обществе, пронизывая уже и отношения между мужчиной и женщиной. Наемный работник не видит ничего плохого в том, чтоб продавать свою рабочую силу капиталисту за зарплату. Фактически, он продает себя, свою жизнь, ведь рабочее время составляет минимум половину времени бодрствования. Одну часть жизни продал, почему б и оставшуюся не продать или, во всяком случае, не обменять на что-то? К тому же капиталистический обыватель на все смотрит через призму выгоды. А значит, не просто обменять, а обменять с выгодой для себя. "Выгодный брак", "выгодно женился (вышла замуж)" - эти гаденькие формулировки существовали даже в советские времена, где разрушительные отношения частной собственности, увы, изжиты не были. Сейчас же обыватели женского пола склонны рассматривать свою привлекательность как предмет для обмена на мужскую способность продавать свою рабсилу по более высокой цене. Обыватель же мужского пола не редко смотрит на женскую привлекательность как на товар, который можно приобрести. А то, что принято называть чувствами, подчас, является производной от своеобразной сделки под названием "брак". Впрочем, буржуазные психолухи доходят до того, что наделяют сексуальной привлекательностью способность мужчины зарабатывать деньги (читай, выгодно продаваться). В общем, ждать стабильности и долгосрочности от заключенной сделки между двумя стремящимися к личной выгоде эгоистами уж никак не стоит. Как только брачный союз перестает быть выгодным для одной из сторон, эта сторона выходит из соглашения в одностороннем порядке. Положение осложняется тем, что капитализм примитивизирует человеческую личность. Высокоразвитых в интеллектуальном плане людей, способных к сознательному альтруизму, являющемуся залогом долгой и счастливой совместной жизни, к сожалению, мизер. Люди же с примитивным мышлением, сформировавшиеся в буржуазном обществе, способны только к потреблению, к удовлетворению только своих потребностей, потому не далеко ушли от животных. Таким людям друг с другом просто не особо интересно, их совместная жизнь, в лучшем случае, посвящена поддержанию совместного хозяйства. Большая удача - если им хватает человеческих качеств преодолевать материальные проблемы сообща. Никакая "борьба с бедностью" не поможет переломить тенденцию. К примеру, по моим наблюдениям, материальный достаток никак не влияет на стабильность семейных союзов. Есть масса примеров, когда разводятся люди вполне материально обеспеченные. Даже более того, финансовая успешность одного из супругов очень часто становится причиной развода именно по его инициативе. Ведь второй в его глазах становится "бесперспективным", "неудачником", а сам он (или она) начинает считать, что "заслуживает большего". Честно говоря, я не встречал еще идейных предпринимателей, которые были бы счастливы в браке. Человек, для которого высшей ценностью являются деньги, к счастливой семейной жизни не способен по определению. Отношения частной собственности, идеология личного успеха, потребительство, эгоизм - вот подлинные могильщики счастливых и долгих браков. Никита Быстров

Про управление при коммунизме В одном из предыдущих постов упоминал о том, что в условиях сложного крупного машинного производства с высоким уровнем разделения труда средний работник в принципе не может приобрести достаточной компетенции для того, чтобы производством управлять, он не видит всего производства, у него, как правило, нет инструментов для мониторинга всего производства. Но при этом коммунистическое общество для каждого работника требует более высокого уровня компетентности, чем капитализм. Зачем? Попробую объяснить, как происходит, что усложнение производства в коммунистических условиях фрагментирует трудовой опыт, но при этом требует от работника высокой компетентности. Дело в том, что в коммунистическом обществе вся деятельность подчинена не частным и отдельным интересам, а ЦЕЛЯМ ВСЕГО ОБЩЕСТВА. И это накладывает определенные требования и к уровню производственной компетенции работника и к его обществоведческой подготовки. Посмотрим, например, на мелкого капиталистического чиновника. Интересует ли чиновника цели и задачи государства? Да не интересует. Он ее даже не знает, потому что, как правило, ему не озвучивают такой цели. Он просто выполняет инструкцию, алгоритм, и попросту вредительствует, если в жизненном многообразии выполнение ее противоречит целям государства. Вот, еще Платон (или Сократ) подметил разницу между буквой закона и духом закона. Но миллионы чиновников в истории, действуя по букве полученных инструкций, наносили непоправимый ущерб тому государству, которое призваны были защищать, укреплять и умножать. Да и уровень подготовки чиновников был такой, что объяснить сложные вопросы политэкономии и правоприменения, чтобы чиновник мог сколь-нибудь творчески применять инструкции только во благо государству, там можно было разве что единицам. Качество кадров в эксплуататорских формациях вообще в принципе таково, что работать умеет только в достаточно узких рамках – куда надсмотрщик показывает, а хотеть работать не хочет вообще. Ответственное и самостоятельное решение такому работнику нельзя давать принимать – в истории самые большие управленческие глупости совершались самодеятельностью элементов государственного аппарата. Например, с ростом обособления провинций в Римской империи росла роль низовых чиновников, и это резко ускоряло процессы общей деградации «творческой» самодеятельностью на местах лиц, которые таких проблем никогда не решали. Это качество работника есть естественное следствие принудительного труда. А если учесть, что эксплуататоры вынуждены идеологически маскировать свои цели и задачи, то ситуация, когда сборщик налогов или констебль понимает, какой уровень налогообложения будет государству еще во благо, а какой приведет к разрушению сложившейся системы, в истории была крайне редка и встречается только в беллетристике. А еще есть частный интерес работника. В этой каше из интереса, разделения труда, низкого в целом образования в обществе, нет и не может быть сознательного следование общественно важной цели. Реализовывать цели с такими кадрами можно только достаточно простые, и то с ними справляются лишь адскими затратами ресурсов. Смотрим, как снабжение воюющей армии РФ в ходе СВО на каждую единицу снабжения, поставленную в армию, распихивает по карманам капиталистов двойную или тройную стоимость поставленных материальных единиц и истово верим, что люди, в этом всем участвующие, сознательно реализуют цель победить в войне. Потому что никакая сознательность там и не ночевала. В ситуации, когда речь идет о работнике любой эксплуататорской формации, мы может лишь говорить о лучше или хуже обученной обезьяне. Коммунистическое производство не уничтожает ограниченность опыта, порожденной сложностью производства и углубляющимся разделением труда, но, прежде всего, перед работником СТАВИТ ЦЕЛЬ. Работник не меняет свое рабочее время на предметы потребления, а реализует ставящиеся перед обществом объективной реальностью задачи, то есть, он, как минимум, должен видеть и общую цель, и частные, и промежуточные цели и быть достаточно сознательным, чтобы их осознавать. Этот выход сознания работника за рамки ограниченности собственным желудком и мелкими хотелками к осознанности как мотивации есть КАЧЕСТВЕННЫЙ ПЕРЕХОД от некоммунистического отношения к труду к коммунистическому. Как производство переходит на плановое научное управление, так и сознание работников должно перейти на научное понимание целей того, что они делают. В принципе, капиталистическая наука об управлении вполне себе дошла до мысли, что работник должен реализовывать цели и задачи фирмы сознательно (мысль-то несложная – еще Суворов говаривал, что каждый солдат должен знать свой маневр), а потому толпы дармоедов заняты сизифовым трудом, придумывая фирмам красивые цели, которые можно продать работникам за чистую монету, дабы работник автоконцерна не задумывался о том, что он от того, что фирма реализует свою «миссию», ничего не получит. Но как и любой обман и мошенничество, рано или поздно схема вскрывается, и работники отвечают на попытки внедрения корпоративных миссий в свое сознание предельно циничным корпоративным театром. Большевики произвели революцию в сфере управления, когда на практике реализовали принцип научного отношения к труду. Они дотошно, многократно, порой излишне многословно объясняли рабочим общегосударственный и даже общечеловеческий смысл того, что рабочие должны сделать. Они тем самым уже самим фактом таких объяснений целей и задач ПОДНИМАЛИ сознание работника на научный уровень, который до этого был доступен только управленцу. И получали не просто экономический эффект экстенсивного роста мотивации и производительности, но ТВОРЧЕСКОГО выполнения обязанностей. Потому что зная цель, каждый работник решал задачу реализовывать ее, а не просто механически выполнять инструкции (впрочем, низкая культура производства на старте Советской власти часто делала сам факт выполнения инструкции достаточным достижением научного подхода). В условиях глубокого разделения труда знание целей деятельности общих и частных, особенно важно – без понимания их работник не может сколь-нибудь творчески реализовывать производственные задачи и развивать свою деятельность. Резюмируя, можно отметить: постановка общественно-значимых целей производства есть основа для творческого труда. Не может трудиться творчески тот, кто не знает всех целей – и конечных целей деятельности, и промежуточных, и не владеет процессом. Уничтожая наемный характер труда, мы автоматически создаем важнейшую предпосылку для перехода труда в творческий. А это накладывает в свою очередь требования к качеству сознания работника – оно должно быть свободно от антинаучных заблуждений, иметь достаточный багаж знаний, чтобы понять социальные цели и понимать свои рабочие задачи в контексте общих задач. Работник, таким образом, может не участвовать в управлении производством в том понимании, в каком мы это понимаем – через постановку задач производству и контроль исполнения, а через реализацию верно понятых общественных целей и хорошо осмысленной в их контексте собственной практики. То есть, коммунизм вовлекает в «управление всех, когда не управляет никто» не через идиотизм демократических голосовалок и не через утопические мысли о «самоуправляемом производстве», а через творческое выполнение собственных обязанностей в контексте поставленных социальных целей. Таким образом, ударники труда (это понятие надо понимать как взятое ВНЕ соревновательной парадигмы, которая паразитарный рудимент капитализма) реально управляют тем самым производством и, в общем смысле, страной – мы в СССР такую практику реально могли наблюдать. Неэксплуататорские отношения + научная производственная практика реально создают ситуацию фактического вовлечения в управление широких масс. Все прочие практики вовлечения (Советы, раскладывание общесоциального функционала на общественные организации как то воспитание через пионерию, народный контроль и т.д.) есть лишь ПОПУТНЫЕ ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЕ методы. Потому что ключевой фактор отмирания государственного управления не это, а НАУЧНОЕ РАЗЪЯСНЕНИЕ ЛЮДЯМ ЦЕЛЕЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И РЕАЛИЗАЦИЯ В ОТВЕТ ЛЮДЬМИ ЭТИХ ЦЕЛЕЙ. Когда фантасты и утописты выдумывали свои универсальные сверхдемократичные парламенты и перекрестные советы, механизмы сменяемости и баланса властей, чтобы сбалансировать до уровня «управляют все», то им в основном был неведомо, что человек может не знать, что там происходит на предприятии в каждом из цехов, он может не знать в тонкостях техпроцессы, но управлять производством тем не менее частично может, зная цель производства и имея ресурс эту цель приближать в рамках своей деятельности, в мере, в какой он творчески реализует свой участок. Вообще, когда классики марксизма говорили о способности рабочего управлять, они говорили это в очень строго определенном контексте. Дело в том, что тысячелетия эксплуатации оправдывались тем, что эксплуатируемые - как бы и не люди вовсе, а что-то вроде скотины. Рабовладельцы за людей рабов не считали вообще, феодалы крестьян считали за слабоумных по природе своей. Начало победного шествия капитализма в этом почти ничего не изменило, зато породило в антропологии целую отрасль доказательства врожденной умственной неполноценности тех или иных групп людей: пролетариев Лондона, ирландцев, негров, крестьян тех или иных провинций и так далее. Основная проблема этих изысканий была в том, что слабоумие эксплуатируемых действительно существует столь же долго, сколь и сама эксплуатация, и 21 век отнюдь не исключает толпы слабоумных пролетариев на рабочих местах. Но уже к временам Маркса начали догадываться, что слабоумие это не врожденное, а приобретенное. А к 20 веку капиталисты уже научились парировать вопрос о переходе власти в руки эксплуатируемого класса упиранием на его текущую интеллектуальную недостаточность. Марксизм в этой парадигме отрицает неспособность рабочего управлять только как врожденное качество. Он не отрицает того, что рабочий в его текущем состоянии - с убогим образованием, с узким кругозором, отравленный наркотой и алкоголем, с дикими собственническими инстинктами, почерпнутыми им из системы собственнических отношений, действительно неспособен управлять. Марксизм отрицает только ту неспособность, которую эксплуататоры считали врожденной - дескать, рабочий от природы слабоумен, потому он рабочий. А в остальном он вполне согласен с тем, что такое чмо, которое осело сейчас на заводах, пускать к управлению даже машиной можно лишь с большими оговорками и под угрозой штрафов и отсидки, не то что к управлению страной. Марксизм рабочего способным к управлению считает не абсолютно, а УСЛОВНО, лишь как некоторых потенциал. Если рабочий: - хорошо образован и повышает уровень своего образования, - постоянно изучает собственно теорию управления и владеет научным обществоведением (марксизмом) - хорошо организован КЛАССОВО (сиречь, в партию рабочего класса) то марксисты считают его СПОСОБНЫМ УПРАВЛЯТЬ. Если нет хотя бы одного фактора, то марксисты считают его в лучшем случае болванкой, из которой при некотором приложении сил можно выточить управленца НА ОБЩИХ ОСНОВАНИЯХ, КАК ИЗ ЛЮБОГО ДРУГОГО. И даже больше - хорошее образование очень часто будет явным бонусом для того, чтобы управлять революционное правительство назначило НЕ-рабочего, так как в массе своей образование у рабочих отвратительное, и часто недостаточное даже для сколь-нибудь творческого выполнения даже порученных им операций. А потому поспешу разочаровать рабочелюбцев. Оппонирование Лениным тезису капиталистов о врожденном слабоумии рабочих означает только одно - марксисты считают рабочих не врожденно слабоумными, а лишь приобретенно слабоумными. Иван Шевцов

Марксизм и государственное насилие «Согласно марксистской теории государства, государство - пишет Озджан, - это не надклассовое пространство компромисса, а инструмент угнетения одного класса другим». Формулировка концентрированная, но неоправданно краткая. А современное левое движение таково, что краткие формулировки развращают его еще больше. Очень часто, начинающие левые заканчивают своё самообразование запоминанием именно кратких «определений», что, как раз, противоречит марксистской методологии выработки представлений и определений. Стремление к кратким определениям - путь к догматизму, а от него легко, на практике, встать на позиции оппортунизма. <...> Предложенная Озджаном формулировка не содержит в себе указание на то, что крупная частная собственность первична, что она - причина, а государство вторично - следствие, надстройка. Эта формулировка констатирует часть факта, но не даёт представления о причинах и перспективах этой связки, об объективных законах борьбы за исчезновение из общественной практики частной собственности и порожденного ею аппарата насильственного удержания её же господства. Поскольку крупная буржуазия покупает себе депутатов, премьер-министров и генералов, постольку каждый раз получается та или иная разновидность фашизма, максимально развращающего большинство местных пролетариев, как это сегодня происходит на Украине, в Молдове, Прибалтике, в Закавказье, Израиле. Т.е. в системе господства отношений частной собственности, государство не просто инструмент монотонного угнетения, а восстановления рабовладения в духе концепции «золотого миллиарда». Класс, купивший себе на службу аппарат угнетения, от личных телохранителей и до армии, полицейских и судей, получает ЛИЧНУЮ и постоянно РАСТУЩУЮ выгоду от угнетения противоположного класса, вплоть до изготовления из него мыла, волосяных матрасов и удобрений. Но «определение» Озджана некоторые левые могут понять так, что в переходный от капитализма к коммунизму период, советское государство становится инструментом мести, угнетения буржуазии. Однако, как только ликвидируются пробуржуазные силовые институты, заканчивается эпоха угнетения пролетариев. Они получают возможность в несколько дней, осуществить меры формального обобществления, т.е. национализировать промышленные предприятия через «красногвардейскую атаку на капитал», национализировать банки и землю, а Сельсоветы разделить частные земли между крестьянами. Как показала практика, буржуазное меньшинство города и деревни в этот период не способно предпринять что-либо, кроме подготовки нескольких попыток контрреволюции. К истине в вопросах ликвидации классового угнетения необходимо двигаться в русле требований закона отрицания предыдущего отрицания. Т.е., то, что уже известно относительно устройства системы угнетения, должно безусловно исключаться из грядущего общественного устройства. Важнейшей особенностью аппарата, служащего диктатуре рабочего класса (ДРК) является исключение личной, частной, персональной выгоды от наличия силового аппарата в руках рабочего класса. Все выгоды, которые образуются от работы советского силового аппарата, в РАВНОЙ СТЕПЕНИ, получает всё население страны. Общей «выгодой» от работы силового аппарата ДРК является ИСКЛЮЧЕНИЕ силового варианта возврата эксплуататоров к власти. <...> Марксисты, создают силовой аппарат переходного периода не для угнетения кого-либо, а для предупреждения и подавления всего того агрессивного, животного, паразитического, мстительно реваншистского, что ещё коренится в сознании представителей класса собственников, теряющих власть и прибыль. В переходный от капитализма к коммунизму период, аппарат диктатуры в виде ВЧК, уже не являлся средством угнетения, поскольку невозможно получить коммунистического производственного эффекта от бывшего меньшинства угнетателей, развращенных, изнеженных, вороватых. К тому же, многие представители эксплуататорского класса и их богословская челядь, зная себе цену, предпочли эмигрировать в страны, в которых паразитизм был ещё возможен. До Великого Октября на смену угнетателям одного типа, приходили угнетатели другого, более изощренного типа. В октябре 1917 года, впервые в истории, человечеству была предложена принципиально ПРОТИВОПОЛОЖНАЯ модель, когда все отношения между людьми в процессе производства материальных и духовных условий развития каждой личности, строятся на основе выводов науки, а не на частных, чаще всего, больных, интересах отдельных лиц, как-то жадность, властолюбие, чванство, карьеризм, садизм, развращенность. В переходный период насилие сохранялось лишь по отношению к лицам, склонным к паразитизму, клептомании, садизму, педофилии, и т.п. недугам. Они насильно лишались возможности проявлять эти черты своего дворянского и буржуазного морального уродства. Только основанная на принципах частной собственности общественно экономическая формация существует постольку, поскольку это обеспечивается бесперебойной работой силовых структур. Коммунистическая общественная формация АБСОЛЮТНО не нуждается в аппарате насилия для осуществления всех своих планов. <...> Не существует средств насилия, тем более, химического, биологического и ядерного, которое бы придумали большевики. В этом вопросе большевики всегда плелись в хвосте истории. Все тюрьмы, вместе с комплектом компетентных охранников, кандалы, колодки, тачки с цепями… большевики получили в наследство от царизма. Все казни, начиная с «египетских», все виды посажения на кол, распятий на кресте, сожжения на костре, четвертования, колесования, разрывания лошадьми, повешения за шею, гильотинирование, массовые расстрелы, газовые камеры, электрические стулья… все это памятники рабовладельческой, феодальной и капиталистической демократии. Нет ни одного антикоммунистического, диссидентского произведения в которых большевики превзошли бы греческих олигархов, римских патрициев, римских пап, Торквемаду, маркиза де Сада, Дракулу, Екатерину II, Салтычиху, колчаковскую и деникинскую контрразведку, начальников и жен польских, финских и, особенно, немецких концлагерей, в издевательствах над своими жертвами. Но ни одному диссиденту не хватило наглости обвинить большевиков в использовании электрических утюгов и паяльников в качестве орудий для пыток. Характерно, как только власть в СССР перешла к предпринимателям и демократам, этот вид пыток превратился в самый распространенный и эффективный при решении финансовых вопросом главарями ОПГ. Главное в теории марксизма - не насилие, а ИСКЛЮЧЕНИЕ из жизни общества государственно организованных и частных форм НАСИЛИЯ и УГНЕТЕНИЯ, рожденных практикой всех прежних исторических типов классов, основанных на отношениях крупной частной собственности, прежде всего, на землю, воду и научные знания. Т.е. перед практиками и исследователями объективных законов построения коммунизма, первоначально в одной отдельно взятой стране, стояла стандартная для диаматики дилемма: построить коммунизм невозможно насилием и, в то же время, учитывая мстительность мировых паразитарных кругов, коммунизм невозможно построить без применения насилия к симпатизантам рабовладения, колониализма и империализма. В. Подгузов Журнал «Прорыв» Из статьи: «Уточним позиции»

Абстракционизм на службе империализма Поступило замечание о необходимости подробнее написать о поддержке некоторых направлений в искусстве со стороны ЦРУ. Так, искусство, являясь видом общественного производства и идеологической деятельности, всегда, вольно или невольно, отражает классовые интересы и служит инструментом либо освобождения, либо порабощения масс. Ярчайшим и наиболее документированным примером использования искусства как оружия классовой борьбы со стороны буржуазии является история превращения американского абстрактного экспрессионизма из маргинального явления в главный культурный символ «свободного мира». В конце 1940-х годов отношение правящих кругов США к авангарду было откровенно враждебным. Консервативные конгрессмены с трибуны Капитолия клеймили абстрактную живопись… как оружие мирового коммунистического заговора. Почему? Потому что абсолютное большинство абстракционистов принадлежали леваческой (читай: троцкистской) интеллигентной среде. К концу 1950-х годов Нью-йоркская школа абстрактного экспрессионизма (Джексон Поллок, Марк Ротко, Виллем де Кунинг) триумфально штурмовала залы Лувра в Париже и галереи Тейт в Лондоне, а Нью-Йорк был провозглашён новой мировой столицей искусства. Этот стремительный взлёт не был результатом спонтанного эстетического прорыва или свободного выбора публики. Как стало известно позже, за этим фасадом стояло ЦРУ с сетью подставных фондов. Операция была безупречной в своей циничной логике. После Второй мировой войны США нуждались в идеологическом противовесе мощному влиянию социалистического лагеря, в том числе и в искусстве. Советский социалистический реализм открыто и честно служил интересам трудящихся, воспевая труд, коллективизм и строительство коммунизма. В ответ империалистическая пропаганда нуждалась в «доказательстве» интеллектуального и духовного превосходства капитализма. А что буржуазия могла противопоставить соцреализму? Только пошло понимаемую свободу творчества художника. Абстрактный экспрессионизм с его акцентом на крайний индивидуализм, иррациональность и отказ от фигуративности был объявлен воплощением свободы творчества, недоступной в тоталитарном СССР. Ну и что, что многие художники были критиками американского империализма и подвергались преследованиям ФБР — так даже лучше. ФБР щемило художников, а разведка их финансировала под видом богатых, озабоченных искусством буржуа. Наглядно подрывая, между прочим, критическое отношение к капиталистам. ЦРУ финансировало организацию международных выставок, транспортировку работ, издание влиятельных журналов и деятельность подставных благотворительных организаций, таких как Фонд Фарфилд. Чтобы придать этой операции видимость органического культурного процесса, был задействован механизм институционального сговора. Ключевую роль сыграл Музей современного искусства (MoMA) в Нью-Йорке, выступавший неофициальным партнером ЦРУ. Когда Государственный департамент США отказывался финансировать выставки абстракционистов из-за критики со стороны консервативных конгрессменов, MoMA брал инициативу на себя, используя средства, промытые через прачечные црушных фондов. Для легитимации выставок в Европе создавались «международные консультативные советы», в которые приглашались директора крупнейших европейских музеев современного искусства (например, Жан Кассу из Парижа). Возникал классический буржуазный конфликт интересов: одни и те же лица выступали одновременно как кураторы, члены жюри и директора принимающих музеев. Эта замкнутая система создавала у широкой публики иллюзию широкого профессионального консенсуса, маскируя тот факт, что «независимое» признание было заранее срежиссировано узкой группой арт-функционеров, действующих в интересах американского империализма. Искусство было насильственно впряжено в колесницу холодной войны, став инструментом духовного порабощения и идеологического давления на пролетариат Европы. По крайней мере, по задумке ЦРУ. Таким образом, абстрактный экспрессионизм был искусственно возведён в ранг высшего эстетического идеала не благодаря своим познавательным или художественным достоинствам, а в силу его спорной полезности для задач империализма. А теперь все нормальные люди задаются вопросом: почему эта мазня признаётся искусством? Как только идеологическая легитимность абстрактного искусства была обеспечена государственными и квазигосударственными структурами, в игру вступила неумолимая логика накопления капитала. Выяснилось, что искусство, навязанное публике как символ свободы, обладает потенциалом для извлечения сверхприбыли. Раскрученные картины начали покупать для перепродажи как типичный мыльнопузырный актив. Причём всё изложенное выше не является тайным знанием и, скорее всего, было раскрыто самим ЦРУ давным-давно в ходе каких-то карьерно-корпоративных игр. И от этой информации рынок абстрактной живописи не лопнул. Напротив, он окончательно оформился в отлаженный коммерческий конвейер, управляемый уже не столько ЦРУ, сколько спекулянтами. С подачи тех же структур, что занимались культурной экспансией (включая фонды Рокфеллеров), современное искусство превратилось в высокодоходную инвестиционную отрасль, где законы спекуляции окончательно вытеснили даже намёки на красоту. Искусствоведы, что с лицом? Не надоело выдумывать эстетику? Рынок и сегодня продолжает генерировать астрономические ценники, не имеющие под собой никакой объективной эстетической или трудовой основы, пряча в них страхи и риски глобального экономического кризиса. Система работает безотказно: аукционные дома, галереи и музеи создают замкнутый круг, где цена диктуется не мастерством или глубиной познания мира, а спекулятивным ажиотажем и необходимостью отмывания или приумножения капитала финансовой олигархии. Искусство стало фетишем накопительства. Арт-рынок, выкованный в недрах разведывательных служб и взращенный капиталом Рокфеллеров, вышел из-под контроля и потерял всякий политический смысл, превратившись в очередной пример социального уродства буржуазного общества. Как вы считаете, поддержка одним из самых могучих орудий американского империализма — ЦРУ — абстракционизма нанесла какой-то вред коммунистическому движению? Когда мы видим, как абстрактные брызги продаются за десятки миллионов долларов, а критики в восторге от очередного концептуального «пустого пространства», что у нас должно происходить в душе? Чувство растерянности? Нам внушают, что искусство — это загадочная сфера чистого вкуса, недоступная пониманию простого человека, или что гениальность не нуждается в обосновании. Это такой дешёвый защитный механизм буржуазной культуры в области живописи. Однако всё же некоторые люди попадают под гипноз искусствоведов. Чтобы перестать чувствовать себя обманутым и начать видеть суть вещей, нужен марксизм. Если мы отнимаем у искусства способность идейно отражать реальную жизнь, если мы обесцениваем реализм и заменяем его бессмысленной формой ради формы, мы получаем не высокое искусство, а суррогат. Фантик, имитацию, которая лишь маскируется под искусство. Искусство в его профессиональном, институциональном виде, которое мы знаем сегодня, сформировалось внутри классового общества. И на протяжении столетий служило вкусам господствующих классов, а в некоторых случаях — изысканным инструментом духовного порабощения. Оно учило массы восхищаться тем, что их угнетает, и считать нормой то, что противоречит их интересам. Сегодня у нас есть только один по-настоящему научный, практический и безупречный критерий оценки любого произведения искусства. Забудьте о цене на аукционе, о количестве звезд в рейтингах или о восторженных отзывах модных кураторов. Задайте себе единственный вопрос: помогает ли это произведение искусства рабочему классу объективно осознать свою силу и историческую миссию по взятию власти и строительству коммунизма? Или же оно, наоборот, размывает сознание, уводит в сторону от этих коренных задач, усыпляет бдительность и развлекает, пока мир горит? Если искусство пробуждает в человеке достоинство, злость к несправедливости, любовь к труду и ясность в понимании устройства общества и мира — оно подлинно, каким бы простым или сложным оно ни было. Если же оно существует только для того, чтобы оправдать спекуляции миллиардеров и создать видимость элитарности для кучки избранных, — перед нами не искусство, а дрянь. Только вооружившись этим пониманием, мы сможем перестать быть пассивными потребителями культурного суррогата, защищать и создавать подлинное искусство — искусство, которое принадлежит народу и способствует его освобождению. П. Губельман 

Демократизм пролетария Демократизм промышленного пролетария, его жгучее желание решать вопросы голосованием базируются на его месте в производстве. В условиях разделения труда пролетарий знает и видит только незначительную часть общего процесса, а потому, чтобы хоть как-то охватить весь процесс, должен соединяться с другими пролетариями. Именно поэтому у него такое доверие к коллегиальным органам — он не верит, прежде всего, в свою способность решать крупные и стратегические вопросы в одиночку. Если бы это свойство стихийного пролетарского сознания было прогрессивно, то мы бы уже давно имели коммунизм, но раздробленность и фрагментарность сознания, преодолеваемые механическим соединением частей, которые, как нам подсказывает диалектика, еще не равны целому (то есть, даже соединившись, рабочие не овладеют техпроцессом в полной мере, как им владеет инженер), постоянно и систематически тянут их назад — то кворум не собрали, то кто-то с чем-то не согласен и так далее. Любое профсоюзное собрание, любой стачком, не возглавляемый коммунистами, есть ожесточенная борьба за сохранение хоть какого-то единства, пусть даже ценой смены целей и задач, ибо без единства не выйдет вообще ничего. Все надежды левачков на коллективную мудрость пролетариев всегда так же неудержимо тонули, как и Титаник, в практической невозможности привести массы к единому знаменателю. Но оркестр левачков, даже барахтаясь в ледяной каше, продолжает играть гимны демократии. Задача марксистов — дать пролетариям цельные, общие теоретические знания, чтобы сломить их представления о невозможности управления без привлечения всех подряд: как тех, кто представляет ценность для революционного процесса, так и тех, кто будет гарантированно тянуть его назад. Такое понимание делает излишней борьбу за мнение всех — если инженерные знания будут доступны пусть не всем, но хоть немногим рабочим, то наладить работу предприятия можно и не привлекая все цеха одновременно к управлению, следовательно, можно работать на реализацию конечной цели, не оглядываясь на мнение петровичей, давно пропивших и без того невеликие остатки мозгов. Тянуть партию в демократизм, в эфемерную «мудрость коллективного разума» — это атавизм, вытекающий из уродливого положения рабочего на производстве, плод изуродованного разделением труда сознания пролетария, а не суперсредство. Если революционность сознания мы понимаем как его новое качество, то в демократии никакого нового качества нет, это продукт, наоборот, крайне низкого, примитивного сознания, уровня древнего общинника, который не видит в жизни ничего, кроме своего поля, и о том, что творится вокруг, узнает только на вече, это сознание раба, который что-то кроме кирки и плетки узнает разве что при перешептывании в бараке, сознание пролетария, видящего в жизни один станок. Демократия не выводит сознание на новый уровень, она приспосабливается к низкому уровню. В призывах «прислушиваться к рабочим» содержится все та же рептильная политика сосуществования со злом, а не победа над ним. И. Бортник

Был ли Сталин диктатором? #история Задается вопросом Озджан, и отвечает, - Да, Сталин был диктатором. Однако он был лидером такой государственной структуры, которая не нуждалась в сокрытии этого статуса за фальшивыми масками буржуазных демократий, - то есть диктатуры пролетариата, осуществляемой самим рабочим классом против эксплуататоров». Не думаю, что большинство современных пролетариев поймут смысл этого хитросплетения слов. Мне не знакомы случаи, когда бы Сталина, при его жизни, кто-нибудь, кроме идейных врагов, называл диктатором, пытаясь таким образом дискредитировать политическую систему СССР и повысить, по-горбачёвски, шарм буржуазной демократии. Оба, применённые Озджаном слова, и вождь, и лидер научно и исторически органично соответствуют личности Ленина и Сталина. Но Сталин лишь в 1922 году был избран Генеральным Секретарём ЦК партии и, через практику побед над троцкизмом внутри партии, за счёт побед над буржуазией в НЭП, приобретал все более высокий авторитет в среде партийцев, промышленных рабочих, колхозников и во всех советских силовых и управленческих структурах. В сознании миллиардов современных обывателей и теоретиков слово диктатор имеет отрицательную коннотацию. Слово «диктатор» - древнеримского происхождения эпохи становления РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОГО государства, принятое для обозначения лица, привлечённого к управлению армией во время войны с личным правом карать и миловать. Аналогичным образом в условиях раннего феодализма в России призывали наиболее авторитетного князя с его дружиной на период вооруженного конфликта. Признание Сталина диктатором - полемический приёмчик, частично разоружающий буржуазных идеологов, дескать, не стучите в открытые двери, мы и сами знаем, что Сталин - диктатор. Но сегодня этот приём ничего не добавляет сознанию миллионов трудящихся, которые настолько слабы в вопросах обществоведения, что сотнями миллионов явились жертвами политтехнологов, телефонных и квартирных мошенников, либералов, нацистов и клерикалов. Поэтому гораздо важнее объяснить, за какие качества личности и конкретные прижизненные деяния, малограмотные массы России провожали Ленина в последний путь так, как не провожали ни одного диктатора, императора, сына божьего, царей, римских пап, православных патриархов или демократически избранных президентов за всю предшествующую историю человечества. В. Подгузов «Уточним позиции»

Ограниченность РКРП #политика Упрощенное понимание большинством членов КПСС (в конце 80-х годов ХХ века) возможностей чисто пролетарского движения, привело инициаторов создания Российской Коммунистической Рабочей Партии, В.Тюлькина и М.Попова, к иллюзии: если все процедуры в партии проводить максимально демократично и установить 51% квоту на представительство рабочих «от станка» и крестьян от «сохи» во всех руководящих органах партии всех уровней, это укрепит доверие пролетариев к интеллигентам, явится мощным стимулом для вступления рабочих и крестьян в такую партию, и РКРП стане станет самой многочисленной и уважаемой. Не были учтены противоречивые социально-психические особенности наёмного раба: он и созидатель, он и луддит, он и мастер-виртуоз, он и сознательный бракодел. Как и 200 лет тому назад, пролетариями умственного и физического труда, особенно гастарбайтерами, правит, прежде всего, голод, желание выбиться «в люди», в мещанском смысле этого слова, смесь зависти и ненависти к хозяевам, низкая степень доверия к интеллигентам «левой фразы». Единственный тип пролетариев умственного труда, к которым пролетарии физического труда испытывают уважение, это образованные, компетентные технологи, конструкторы, медики, инженеры, авторитет которых в среде рабочих и формировался на почве их узкого профессионального мастерства. Не было учтено и то, что большинство житейски зрелых рабочих знали, как меняется их брат, пролетарий, когда становится «начальством», мастером или бригадиром. Рабочие понимали, что все они в ЦК и обкомы не попадут, а те, кто «сядут в кресло», быстро забронзовеют. Более того, в РКРП обнаружились кандидаты технических наук и полковники запаса, которые ради того, чтобы попасть в ЦК партии, устраивались дворниками, водителями у частных предпринимателей. Подобные неучтенные факторы и привели к тому, что, менее чем за 10 лет, рабоче-крестьянская прослойка в РКРП истончилась, фактически, до нуля. Особенно динамично этот процесс пошел, когда Ельцин разрешил создать КПРФ парламентского типа. В. Подгузов «Уточним позиции» - http://proriv.ru/articles.shtml/podguzov?vs_ozdgan86

Миллионы за мазню: марксистский разбор арт-бизнеса С позиций марксистской методологии искусство не является надклассовой или мистической сферой «чистого духа». Искусство — это вид общественного производства и идеологической деятельности, неразрывно связанный с материальными условиями и классовыми отношениями своей эпохи. Необходимо проследить историческую эволюцию художественного творчества, которое на каждом этапе было подчинено логике денег и интересам господствующих классов. Искусство как ремесло и диктат заказчика Вплоть до XIX века искусство функционировало преимущественно как ремесло. Существовала четкая производственная цепочка: художник, его мастерская и заказчик. Стоимость произведения определялась не абстрактной гениальностью, а сугубо материальными факторами: размером холста и количеством фигур на нем, поскольку изображение людей было самым трудоемким процессом. И только потом — именем мастера (брендом). Договор между художником и заказчиком (церковью, аристократией или богатыми купцами) был строгим юридическим актом: оговаривались аванс, сроки, использование дорогих пигментов (например, ультрамарина) и даже степень личного участия мастера, так как основную черновую работу часто выполняли подмастерья. Эскиз утверждался заказчиком и становился неотъемлемым приложением к контракту. Художник был лишен творческой свободы в современном понимании: он выполнял коммерческий заказ, а главными критериями качества были портретное сходство и соблюдение принятых особенностей исполнения. Конфликты из-за срывов сроков или несоответствия ожиданиям (как в случаях с Уильямом Хогартом или Морисом Кантеном де Латуром) были не исключением, а системной нормой взаимодействия в сфере культурного производства. Таким образом, практически всё художественное творчество находилось в тесных рамках частных заказов. Институционализация: салон и музей Всё, как обычно, поменяла Великая французская буржуазная революция. Так, перелом в системе художественного производства начался с появления новых институтов оценки. В 1667 году во Франции была основана Королевская академия художеств, а с 1737 года ее выставки (салоны) стали публичными. Жюри из нескольких десятков академиков получило монополию на определение художественной ценности: одобрение означало взлет цен и очередь из богатых буржуа, а отказ — профессиональное прозябание в зоне ремесла. Революционным шагом стала национализация королевских коллекций во время Великой французской революции и открытие Лувра для публики в 1793 году. Искусство официально перестало быть частной собственностью монарха и было объявлено достоянием нации. Однако на практике музей стал новым идеологическим инструментом: попадание работы в музей автоматически присваивало ей статус абсолютного эталона, закрепляя канон для имущих классов как покупателей и потребителей картин. Музей и салон стали верховными арбитрами, от которых зависела рыночная судьба художника. Были и соответствующие каноны. Высшими считались картины по религиозным сюжетам или исторические полотна. Далее шли портреты. К низкому жанру относились бытовые зарисовки, пейзажи и натюрморты. В сущности они воспринимались как тренировка для фонов. Рождение полноценного арт-рынка С развитием капитализма и появлением публичных выставок возник слой людей, профессионально объясняющих невежественной публике нуворишей, что есть хорошо, а что есть плохо. Так сформировались арт-критика и фигура арт-дилера. Ключевую роль в превращении искусства в биржевой товар сыграла аукционная система. В 1766 году Джеймс Кристи в Лондоне сумел превратить аукционы из шумных рынков для банкротов в элитарные театральные представления. При феодализме художество судилось вкусами и запросами аристократии, оно было собственностью аристократии в прямом смысле: картины висели либо в поместьях и дворцах, либо в церквях. Идеологическая роль была незначительной, так как народные массы просто не видели художественного творчества — им была доступна максимум иконопись. При капитализме художество начало судиться новым классом буржуа и его вкусами. Ключевым фактором стало то, что буржуазия была лишена одного, по сравнению со своими врагами-аристократами — знатности, родовитости. Художество стало маркой, символом, посредством которого буржуазия имитировала аристократичность. Капиталисты, нувориши, разбогатевшие на колониальной торговле, но лишенные аристократических титулов, использовали искусство как инструмент покупки социального статуса. Кристи первым понял, что продается не просто холст, а атмосфера элитарности. Открытые торги создавали видимость объективной рыночной стоимости, разжигая азарт и заставляя покупателей переплачивать в угоду престижу. Именно дилеры-спекулянты начали искусственно завышать цены на произведения старых мастеров, которых становилось все меньше, а капиталы новой промышленной буржуазии росли. Рекордные продажи, такие как портрет герцогини Девоншир кисти Гейнсборо в 1876 году, показали, что цену диктует не эстетическая ценность, а спекулятивный интерес посредника, рассчитывающего на дальнейшую перепродажу. Импрессионизм и смена модели производства К середине XIX века академический салон стал крайне консервативным, отвергая новые формы. Это привело к кризису, которым воспользовался новый тип дилера, ярчайшим представителем которого стал Поль Дюран-Рюэль. Он радикально изменил модель арт-бизнеса. Если раньше художник работал под конкретного заказчика, то Дюран-Рюэль начал массово скупать работы импрессионистов, которые отвергала академия, создавая для них финансовую подушку безопасности. Это исторический сдвиг: художник впервые обрел относительную свободу от прямого диктата клиента, но тут же попал в зависимость от анонимного рынка и дилера-спекулянта. Картина перестала быть вещью, созданной под заказ, и окончательно превратилась в товар, произведенный для абстрактного покупателя, прямо как обычный товар при капитализме. Ценность произведения теперь формировалась не внутри мастерской по согласованию с заказчиком, а внутри замкнутой системы арт-сообщества, где дилер выступал одновременно и продавцом, и главным экспертом по качеству. Эта модель, отточенная на импрессионистах и успешно экспортированная на емкий американский рынок, заложила фундамент для будущего взлета цен на искусство, где эстетика окончательно уступила место коммерческой целесообразности. Американские капиталисты, отличавшиеся от европейских собратьев дурными вкусами и деревенскими манерами, скупали мазню модернистов, потому что предприимчивые дилеры рассказывали им, что это настоящее искусство и высший класс. Коммерческий успех импрессионизма подтолкнул художественную среду к бесконечным экспериментам в погоне за новизной: кубизм, фовизм, сюрреализм. Однако принципиальный разрыв с традицией произошел с приходом дадаизма и абстракционизма. В 1917 году Марсель Дюшан выставил обычный писсуар под названием «Фонтан», подписав его псевдонимом. Этим актом был провозглашен новый принцип: физическое мастерство и эстетическая привлекательность более не имеют значения. Главным становится «концепция», вложенная автором. Короче говоря, «я художник, я так вижу». И главное здесь — «я художник». Кто художник, тот и созидает искусство. Раньше человек, творящий искусство, признавался художником, а теперь всё перевернулось. И виной всему деньги. Возник острый конфликт интересов: продавец одновременно стал и главным оценщиком качества товара. Покупатель, не обладающий специальными знаниями, был вынужден слепо доверять дилеру, что создало идеальные условия для манипуляций и формирования искусственной стоимости. Никогда не догадаетесь, чем модернистское произведение отличается от классического? Прежде всего тем, что на создание классического произведения тратятся месяцы и годы, а мазать в стиле Моне, Пикассо, Кандинского можно по картине в два дня. То есть новые формы — это своеобразный переход к «конвейерному производству». Искусство как идеологическое оружие империализма Вдруг всему этому «перевороту» начал противостоять социалистический реализм, который взял лучшее из классического искусства и добавил адекватное содержание. Сразу же ярко проявилась классовая природа современного искусства, особенно в период холодной войны. Абстрактный экспрессионизм (Джексон Поллок, Марк Ротко, Виллем де Кунинг), зародившийся в США, поначалу встречался публикой и критикой нормально, то есть с насмешкой или непониманием. Художники этого направления часто были так называемыми левыми интеллектуалами (троцкистами), анархистами и критиками американского капитализма, подвергавшимися преследованиям со стороны ФБР. Однако, как сегодня доказано на рассекреченных документах, ЦРУ через сеть подставных фондов (таких как Фонд Фарфилд) и при содействии Музея современного искусства (MoMA) в Нью-Йорке, проводило масштабную операцию по продвижению американского авангарда. Цель была сугубо идеологической: противопоставить «свободное», «аполитичное» и «индивидуалистическое» абстрактное искусство США «несвободному» и фигуративному социалистическому реализму СССР. ЦРУ не платило художникам напрямую и не диктовало им, что рисовать. Оно финансировало инфраструктуру: организацию выставок, транспортировку работ, издание журналов, восхваляющих абстракционизм. Художники, ненавидевшие американское правительство, невольно стали культурным тараном в руках разведки, а их работы — инструментом духовного порабощения и идеологического давления на трудящихся. Это хрестоматийный пример того, как искусство в качестве вида идеологической деятельности подчиняется реальной политической практике господствующего класса. Финансиализация искусства и спекулятивный пузырь Когда идеологическая легитимность была создана, в дело вступил большой капитал. Переломным моментом стали аукционные торги коллекции Роберта Скалла в 1973 году. Работы, купленные у художников за сотни долларов, были проданы за десятки и сотни тысяч. Мир увидел, что искусство приносит сверхприбыль, многократно превышающую доходность традиционных инвестиций. С этого момента искусство окончательно превратилось в финансовый актив. В 1980-е годы японские корпорации использовали картины как залог для кредитов, искусственно раздувая цены. В 2000-е годы на рынок хлынули хедж-фонды, олигархи и шейхи. Появились «звезды» шокового маркетинга, такие как Дэмиен Херст и Джефф Кунс, чьи работы создаются не как акт познания мира, а как конвейерные товары, рассчитанные на максимальную капитализацию. Сегодня топ самых дорогих произведений искусства возглавляют не шедевры, прошедшие проверку временем, а работы абстрактных экспрессионистов и поп-артистов. Цена в 90 или 300 миллионов долларов за холст с брызгами краски или стального кролика отражает не эстетическое качество, а стоимость «входного билета» в закрытый клуб глобальной элиты. Для миллиардера, чье состояние исчисляется сотнями миллиардов, покупка такой работы — это способ легализации капитала, ухода от налогов и демонстрации статуса, недоступного другим. Заключение: сущность искусства Подводя итог и опираясь на марксистскую методологию, мы видим неопровержимые факты: 1. Искусство есть вид общественного производства, и современный арт-рынок – это его высшая, спекулятивная стадия. 2. Искусство есть идеологическая деятельность, и абстрактный экспрессионизм был сознательно использован как орудие культурной гегемонии империализма. 3. Искусство есть форма познания, но современный арт-бизнес целенаправленно уничтожает познавательную функцию, заменяя ее мистификацией и «концептом», оправдывающим любую бессмыслицу ради продаж. 4. Искусство обладает особым способом отражения реальности, и пренебрежение этим превращает его в суррогат. Решающий вопрос сегодня остаётся неизменным: служит ли данное направление искусства объективным интересам рабочего класса в его борьбе за власть и построение коммунизма или же оно уводит массы от этих задач? Современный арт-бизнес с его культом индивидуализма, фетишизацией капитала и отрывом от реальной общественной практики выполняет исключительно вторую функцию. Он является инструментом духовного отвлечения и легитимации неравенства. Сегодня отдельные художники пытаются вырваться из власти денег, но им не хватает прежде всего методологической грамотности и марксистского самообразования, чтобы отразить не только упадок и загнивание империализма, но и перспективы коммунизма. П. Губельман 

Про выборы #реплика Тут опять хай поднялся — портить ли бюллетень или голосовать? Писали не раз, но можем повторить. Никакой выборный орган в РФ ничего не решает. Абсолютно. Смысл выбирать кого-либо в декоративное собрание имеет некоторый резон, если это облегчает пропаганду. Чтобы избирательная кампания и прошедшие куда-то депутаты работали на пропаганду, необходима УЖЕ ГОТОВАЯ АТАКУЮЩАЯ СИСТЕМА ПРОПАГАНДЫ, А КАНДИДАТЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ГОТОВЫ ВЕСТИ ПРОПАГАНДУ НА ВЫСОКОМ ТЕОРЕТИЧЕСКОМ УРОВНЕ. Практика участия, например, РКРП в ГД в 90-х показала, что депутаты, которые у них проскочили, были не пропагандисты, а говно. Григорьев был никто, лично ничего из себя не представлял. Шандыбин был харизматичный, но глуп, как пробка. Тюлькин, проскочивший в ГД по соглашению с КПРФ, сам лично не теоретик, не пропагандист, ну не для этого цветочек рос, как депутат-пропагандист он был ни рыба ни мясо, он как аппаратчик как-то тянул издыхающую РКРП своим депутатством, но пропаганду просто не тянул. Он тупо не мог использовать свой пост для пропаганды — в то время это означало писать и говорить такие вещи, мимо которых даже буржуазная пресса не могла пройти. Но он писал и говорил унылые шаблонные фразы и не был кому-либо из пролетариата интересен. Зато заработал депутатскую пенсию. Это я говорю о тех депутатах, которые хотели (!) использовать депутатство для пропаганды коммунизма. Оказалось, что депутата иметь недостаточно — нужна и пропагандистская машина у партии, и сам депутат должен быть очень сильным пропагандистом. В РКРП ничего этого не было, а желания недостаточно. На текущий момент всё ещё хуже — нет ни пропагандистов, ни какой-либо организации за ними, и нет ни малейшего шанса кого-то протолкнуть. Получается просто бесплодное участие в цирке. Хотя не совсем бесплодное, если играть совсем от нуля. В 1999-2001 РКРП провела две предвыборные кампании (суду по дефолт-сити и Подмосковью). Обе провальные. Но в паре округов выдвигали одномандатников с тройной, фактически, избирательной кампанией, где прилагали больше усилий. И там, где больше усилий прилагали, там и партия была известней, и за блок проголосовали лучше (процентов на 20%) относительно других округов. Даже самая хреновая предвыборная кампания не в ноль работает на пропаганду, если прилагаются усилия (раздача/расклейка листовок/точки по продаже газет/пикеты/сбор подписей живой, а не покупка и не подделка подписных бюллетеней и т. д.). Другое дело, что соотношение усилий и результата таково, что бросать на это силы — это как топить печку ассигнациями. Только от полной безвыходности. Вместо этого надо повышать КАЧЕСТВО КАДРОВ. Прежде всего — идейно-теоретическую, литературную. Если человека куда в органы «народного представительства» и толкать, так только того, кого будут читать и слушать массы, кому есть что сказать, и который умеет умно, остро, содержательно бороться с буржуазной ИДЕОЛОГИЕЙ И ПОБЕЖДАТЬ ТЕОРЕТИЧЕСКИ БУРЖУАЗНЫХ ИДЕОЛОГОВ. То есть самостоятельно руководить идеологической работой по обслуживанию думских инфоповодов. А РКРПшные депутаты занимались тем, что пытались «помочь рабочим побастовать» с помощью депутатского мандата. И где эти облагодетельствованные рабочие? Хоть один стал коммунистом? К тому же и депутатский мандат не помог — все стачки были вдрызг проиграны. И занимались не тем, и занимались безуспешно. Любой из тех депутатов, даже самоназывающихся коммунистами, которых сейчас удастся протолкнуть, ничего лучше не изобразит. КПРФ уже даже и не косплеит не то что РСДРП, но и КПСС, и даже для РСДРП(м) они сильно правые, их даже Мартов с собой в один сортир срать не взял бы. Призывы пойти и попортить бюллетень, типа подать власти обратную связь, бессмысленны. Во-первых, правительство и класс буржуазии давно не пользуется этим видом обратной связи в силу политической деморализации широких масс после протестных крушений 90-х и 2000-х, во-вторых, правительство жёстко связано с интересами очень конкретных и очень крупных промышленно-финансовых групп, которые консолидировались настолько, насколько можно для капиталистов, и выступает политическим монолитом. Степень свободы действий там очень невелика. Даже если вдруг зам премьера осознает, что «народ волнуется», то ему придется пробиваться не только через премьерско-президентские мозги, но и через мозги всяких супер-Кабанычей российского бизнеса. А там лобовая броня похлеще танковой, судя по тому, как они ведут войну, и как они реагируют на сигналы военных снизу. Потому визит в избирательную урну оправдан более как просто прогулка засидевшегося в интернетах, который решил посветить Че Геварой на майке. Одним словом, если хочется пройтись — можешь проголосовать. Не хочешь — возьми и проработай вопрос о трансформации государственно-монополистической организации производства в общественную собственность. Потому что когда мы победим, это практически первое, что нам надо будет осуществить. Иван Шевцов