Natasha Vorisovna

– Даже не начинай, Дашуня. Эти твои дрова я велела Максику убрать, у меня от них спина отнимается. Свекровь сказала это из розового шезлонга, не снимая шляпы. Я ещё стояла у калитки с пакетами, и ручка одного пакета врезалась в палец так, что белый след держался потом весь вечер. Дров не было. Под антоновкой, где двадцать с лишним лет стояли два дубовых кресла, теперь торчали два шезлонга цвета жвачки. Тонкий пластик, ножки на пружинках. На одном полулежала Анна Павловна, на другом лежала её книжка корешком вверх и стоял стакан с холодным чаем. Кресла сделал папа. Сам, своими руками, в тот год, когда мне исполнилось двадцать четыре и он подарил мне эту дачу. Дуб доставал через знакомого на мебельной фабрике, сушил в сарае целую зиму, а подлокотники выстругал такие широкие, что на них помещались кружка и тарелка с оладьями. – Где они? – спросила я. – Да Максик отвёз к бакам у ворот. Ну что ты смотришь? Они же тяжеленные, их не подвинешь, а у меня давление. Эти лёгкие, сама видишь. Куда

– Даже не начинай, Дашуня. Эти твои дрова я велела Максику убрать, у меня от них спина отнимается. Свекровь сказала это из розового шезлонга, не снимая шляпы. Я ещё стояла у калитки с пакетами, и ручка одного пакета врезалась в палец так, что белый след держался потом весь вечер. Дров не было. Под антоновкой, где двадцать с лишним лет стояли два дубовых кресла, теперь торчали два шезлонга цвета жвачки. Тонкий пластик, ножки на пружинках. На одном полулежала Анна Павловна, на другом лежала её книжка корешком вверх и стоял стакан с холодным чаем. Кресла сделал папа. Сам, своими руками, в тот год, когда мне исполнилось двадцать четыре и он подарил мне эту дачу. Дуб доставал через знакомого на мебельной фабрике, сушил в сарае целую зиму, а подлокотники выстругал такие широкие, что на них помещались кружка и тарелка с оладьями. – Где они? – спросила я. – Да Максик отвёз к бакам у ворот. Ну что ты смотришь? Они же тяжеленные, их не подвинешь, а у меня давление. Эти лёгкие, сама видишь. Куда

– Твоя добрачная квартира будет служить всей моей семье. Подпиши на последней странице, Даш, и давай без спектакля. Вадим сказал это, не отрываясь от телефона. Листал что-то большим пальцем, а свободной рукой подвинул ко мне через стол скреплённые листы. Тарелку из-под котлет с гречкой он уже отставил на край, вилку бросил прямо на клеёнку. Я вытерла руки о полотенце и взяла бумаги. Договор найма жилого помещения. Адрес – моя двушка на Садовой, которую я купила за три года до свадьбы, на деньги от бабушкиной комнаты и свои накопления с лаборатории. Наниматель – Смирнов Илья Сергеевич. Пятнадцать тысяч рублей в месяц. А в строчке, куда переводить оплату, стоял номер карты. Не моей. – Это что такое? – Договор, – он наконец поднял глаза. – Илюша, мамин троюродный племянник. Поступил на бюджет, а с общежитием пролетел, мест нет. Тётя Галя звонила маме, ревела, что парню придётся обратно в район ехать. А у тебя вторая комната пустая стоит. – Там Костя живёт. – Костя живёт в одной комнате. В

– Не нужен мне твой диван. Отдай деньги Павлику, а я и на этом досплю, не барыня. Мама сказала это, не поднимая головы от картошки. Нож стучал по доске ровно и быстро, как будто ответ был готов у неё заранее, ещё до того, как я открыла рот. Я так и стояла в дверях кухни. В куртке, с пакетом кефира в руке. Премию нам объявили в обед. Квартальную, неожиданную, шестьдесят тысяч рублей на человека. Все захлопали, а я думала только об одном. Всю дорогу в автобусе считала: сорок пять на диван, остальное на доставку и на шторы в мамину комнату, если хватит. – Мам, у Павлика репетитор оплачен до мая. Я сама платила, забыла? – Ну так на выпускной отложи. Или на права ему, он просил. – А на твою спину что отложить? Она перестала резать. Вытерла руки о полотенце с петухами, которое висело у нас на ручке духовки, сколько я себя помню. – Спина у меня нормальная. – Нормальная, – согласилась я. – Поэтому ты позавчера спала на полу. Это была правда. Позавчера я встала ночью попить и нашла её в большой