Людмила Бабичева

Он лежал в санях, прикрыв глаза, и старался дышать ровно. Каждый выдох отдавался огненной болью в животе. Снег хрустел под полозьями. Было тихо, только это размеренное скрипение да голос Данзаса, отдававшего короткие, чёткие распоряжения извозчику. Пушкин почувствовал, как мокрая от снега ткань бекеши холодит бок. Он пошевилился, и что-то зашуршало в глубоком кармане. Правая рука, всё ещё в синей замшевой перчатке, нащупала вмятину. Там лежал пистолет. И смятый клочок бумаги. Доктор Шольц, склонившийся над ним в первом попавшемся доме на Мойке, позже расскажет об этом листке. Его вынули, чтобы было удобнее расстегнуть сюртук. Он был мелко исписан. Не стихи. Не письмо к Натали. Не покаянные строки к царю. Несколько имён. Даты. Странные значки, похожие на условные обозначения на карте или на шифр. «Что это, Александр Сергеевич?» - спросит кто-то из стоящих вокруг. Поэт лишь повернёт голову на подушке и закроет глаза. Молчание будет красноречивее любого крика. Он заберёт эту записку с соб