Ольга Курицына (Лазаревская

Лидия Ивановна объявила о своем решении за ужином, как будто сообщала о том, что завтра пойдет к парикмахеру. Только голос у нее слегка дрожал, выдавая напряжение. — Борис, я хочу пожить отдельно. Мы стареем. Я хочу чувствовать себя женщиной, а не частью интерьера. Гостевой брак — это современно и разумно. Борис Семенович, доевший наваристый борщ, замер с ложкой на полпути ко рту. Он медленно опустил ее в тарелку. Глаза, привыкшие за сорок лет брака видеть в жене надежду и опору, сузились. — Что? — выдавил он хрипло. — Что за чушь, Лида? Гостевой брак? Нам по шестьдесят, а не по двадцать пять! — Именно поэтому, — Лидия встала, начала собирать тарелки, избегая его взгляда. — В двадцать пять мы были вместе сутками. Сейчас ты смотришь телевизор, а я вяжу. Мы молчим. Мы… застыли. Я не хочу скучать. Хочу, чтобы ты звонил и приглашал меня в гости, чтобы мы ходили в кино, как раньше, а не просто коротали вечера в одной комнате. Она говорила быстро заранее отрепетированную речь. Борис молчал

– Куда это ты собралась вырядиться, как новогодняя елка? Голос мужа прозвучал с дивана, перекрывая бормотание вечерних новостей по телевизору. В его тоне сквозила та самая привычная, слегка ленивая насмешка, которую он оттачивал годами. Анна замерла перед большим зеркалом в прихожей. Она только что застегнула на спине скрытую молнию нового платья. Глубокий изумрудный цвет красиво оттенял ее светлые волосы, плотная ткань мягко облегала фигуру, скрадывая то, что хотелось скрыть, и подчеркивая то, чем она в свои пятьдесят четыре года еще могла по праву гордиться. Это была первая дорогая вещь, которую она купила себе за последние пять лет. – У нас в субботу встреча выпускников института, – ровным голосом ответила она, поправляя тонкий пояс на талии. – Тридцать лет с момента выпуска. Я же говорила тебе еще на прошлой неделе. Игорь громко хмыкнул. Он лежал на диване в вытянутых на коленях спортивных штанах и вылинявшей футболке, закинув ноги на подлокотник. В одной руке он держал пульт, в др

Я помню тот день до мельчайших подробностей, словно это было вчера, хотя с тех пор прошло уже больше трех лет. Был промозглый ноябрьский вторник, из тех дней, когда небо висит так низко, что кажется, будто оно опирается прямо на крыши панельных пятиэтажек, а ледяной ветер пробирает до самых костей. Я стояла на автобусной остановке, переминаясь с ноги на ногу, и пыталась хоть как-то согреться. Мои зимние сапоги, которые я донашивала уже четвертый сезон, окончательно сдались: молния на правом разошлась еще на прошлой неделе, и теперь я просто заматывала голенище черным шерстяным шарфом, пряча этот позор под длинным пуховиком. Пуховик, к слову, тоже помнил лучшие времена — его синтетический наполнитель давно сбился в комки, оставив на плечах и спине лишь тонкую плащевку. Я смотрела на свои замерзшие, покрасневшие руки без перчаток — я отдала их утром одиннадцатилетнему сыну Артему, потому что он потерял свои где-то в раздевалке, — и вдруг почувствовала, как по щекам катятся горячие слезы.