Алла Подбуцкая

Дима рухнул прямо в тарелку с борщом. Я сперва даже не поняла, что случилось. Думала, поперхнулся. Он как-то странно всхлипнул, ложка выпала из руки, звякнула о край стола, и его повело вбок. Лицо перекосилось, один угол рта пополз вниз, глаз словно остекленел. Я закричала. Бросилась к нему, попыталась удержать за плечи, но тело мужа обмякло и грузно сползло с табуретки на пол. Помню только свои трясущиеся пальцы, набиравшие скорую, и противный женский голос в трубке, который спрашивал адрес. Я назвала, а сама смотрела, как левая рука Димы безвольно лежит на кафеле, а правая скрючена где-то под грудью. На плите шипела выкипевшая вода из чайника, в комнате орал телевизор, а я сидела на полу и выла, прижимая голову мужа к коленям. Бригада приехала быстро, минут за десять. Двое крепких парней в синей форме ловко переложили Диму на носилки, подключили какие-то приборы. Женщина-врач, сухощавая, с усталым лицом, коротко бросила, не глядя на меня: «Похоже на геморрагический инсульт. Везём

— Нина Пантелеевна? Вас ждут. Она не отпустила ручку сумки. Ручка была обмотана вокруг кисти в два оборота, ещё с автобуса, и внутри, под сложенным вдвое пакетом, лежали зубная щётка, кусок казённого мыла в обрывке газеты и смена белья. Паспорт она с утра переложила из внутреннего кармана в наружный, чтобы не искать. — Он один? — спросила Нина. Девушка за стойкой подняла глаза от монитора. — Один. Виктор Ильич просил, чтобы сразу. В конце коридора у лифта стоял охранник в чёрном, разговаривал по рации, и Нина смотрела не на девушку, а на него: сколько их там, за поворотом, и приехали они уже или ждут во дворе. Где-то за стеклянной перегородкой гудела кофемашина, женский голос жаловался, что анализы не готовы третий день, тонко пищала капельница, и в этом ровном, дорогом гуле пахло антисептиком и лимонной химией для мытья полов — не таким, каким мыла она сама, дешёвым, а другим, с ароматизатором. — Мне куртку где оставить? — спросила Нина. — Да хоть здесь. Вон крючок. — Я в ней. Она вош

— Пей до дна, дорогой. Бокал коснулся салфетки, и хрусталь отозвался коротким, чистым звуком — таким, какой бывает, когда по краю проводят мокрым пальцем. Алёна не убрала руку сразу. Подержала ножку двумя пальцами, чуть повернула, чтобы свет от бра лёг на янтарь ровной полосой, и только потом отпустила. Виктор Аркадьевич смотрел не на бокал. Он смотрел на её мизинец: тот подрагивал отдельно от остальных пальцев, как струна, которую тронули и забыли прижать. — У тебя тушь на переносице, — сказал он. Алёна тронула переносицу тыльной стороной кисти, посмотрела на кожу. — Дождь. Я выходила к машине за телефоном. — Она села напротив, взяла свой бокал с подноса, устроилась в кресле так, что колени оказались вместе, а спина не коснулась спинки. — Во дворе фары, шины шуршат, будто кто-то газету рвёт. Всё лето мечтала об осени, а теперь от неё сыро в костях. — Тебе 30. В костях сыро мне. — Не начинай. За окном вода шла по жестяному отливу с той монотонностью, от которой в доме всегда кажется, ч

Антонина Егоровна Лаптева, восьмидесяти двух лет, жила одна в двухкомнатной квартире на окраине города вот уже пять лет — с тех пор как похоронила мужа. Единственная дочь, Ольга, жила в другом городе, звонила часто, но приезжала редко — работа, семья, свои заботы. Антонина Егоровна коротала дни в основном перед телевизором да за разговорами с соседками во дворе. Именно от соседки, Валентины Никитичны, она впервые услышала про Розалию Марковну — гадалку, которая недавно поселилась в соседнем доме и, по слухам, "всё видела, всё знала, любую беду от порчи отличала". — Ты представляешь, Тонечка, — рассказывала взахлёб Валентина Никитична, — я к ней сходила на прошлой неделе, а она мне сразу говорит: у тебя, говорит, дочь скоро замуж выйдет, и точно — вчера звонила, сообщила, что жениха нашла! Как она узнала, ума не приложу! Антонина Егоровна слушала внимательно, а в душе шевельнулась тревога, о которой она давно старалась не думать: в последнее время у неё резко испортилось здоровье

Их мать голодала, а может быть, отравилась свинцом. Раскопки проводились недалеко от древнего города Трагуриум (ныне Трогир). Во II веке до н. э. это поселение превратилось в крупный центр греческой колонии Исса, а в 47 году до н.э. город был включен в римскую провинцию Иллирик. В Трагуриуме находился морской порт, процветала торговля, здесь добывали соль и камень, на крупных виллах развивалось сельское хозяйство. Археологи изучают этот памятник уже несколько десятилетий. В 2016 году, после того, как во время строительства рабочие наткнулись на несколько погребальных урн, ученые раскопали частное кладбище, находившееся рядом с римским поместьем. На небольшой площади удалось обнаружить 42 захоронения, большинство из которых датируются I-II веками. Не менее 14 могил (35%) принадлежали маленьким детям. С 2017 по 2024 год исследователи провели биоархеологический анализ этих костей. В новой публикации основное внимание уделено парному погребению G-14: два младенца погребены в яме лицом друг