Лариса Сохарева

Учебник я чуть не выбросила. Зелёная обложка с белой полосой, углы обмятые, корешок треснул – обычный хлам с антресоли. Но коробка перевернулась, учебник упал на пол, и из него выскользнул конверт. Я подняла его. Бумага пожелтела, края мягкие от времени, будто их гладили пальцами – много раз, много лет. Конверт не заклеен. Внутри – один лист, исписанный крупным почерком с наклоном вправо. Буквы не соединены, будто каждую ставили отдельно, с усилием. Чернила выцвели до рыжеватого. «Тамара. Я не знаю, прочитаешь ли ты это. Но если не скажу сейчас – не скажу никогда». Я посмотрела на дату. Четвёртое мая тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Маме тогда было семнадцать. Мама лежала в соседней комнате на диване с загипсованной лодыжкой и смотрела телевизор. Ближе к шестидесяти, в просторной кофте с закатанными рукавами, ткань вытянута на локтях. Я приехала три дня назад – помочь. Перелом, гололёд, ступени подъезда. Мама позвонила и сказала: «Не приезжай, я справлюсь». Я приехала через дв

К утру Ольга замерзла. Холодно одной спать, хоть и Барсик под боком. Всегда так: как бы ни натопили вечером, к утру печь выстывает. Первая зима, раньше бы знать, так муж бы наладил. Сегодня самой придется растапливать: Павел с сыновьями поехал в город. Погостят у свекрови, подарков накупят. Тридцатого вернутся, будут вместе елку наряжать. Ольга встала, поеживаясь, оделась, растопила печку. Благо, за дровами не надо на улицу идти – целая охапка лежит в специальном закутке. Огонь разгорелся быстро и начал лизать веселыми язычками пламени чугунную плиту наверху. Скоро будет тепло. Ольга отодвинула оконную занавеску – и ахнула: огромные пушистые снежные хлопья неторопливо опускались на землю. Их сменяли тысячи и тысячи других, летящих так же медленно и густо. Какая красота! А то боялись, что так Новый год и придется встречать без снега. Она попила чаю с пирогом, налила коту молока. Стала греть в старой кастрюле похлебку для Джека и задумалась. Ни разу за почти год не пожалела, что переехал