Елена Лебедева (Щербакова)

Владимир Григорьевич знал, что, ударь он этого мерзавца Хотина, — всё, прощай, карьера. Прощай, любимый кабинет физики с окнами на стадион. Химичка Верочка, прощай — с ее безумно вкусной шарлоткой, мягким диванчиком в лаборантской и родинкой над пухлыми губками. Всего секунда радости — и прощай, двадцать лет стажа. Прощай, репутация. Но как не врезать этому и другим засранцам? Как не поднять руку на того, кто, прикрываясь мамами, папами и обществом, посреди урока посылает тебя в такие мрачные вселенные, о которых даже древние боги не слыхивали? А общество не простит, если учитель ударит ребенка. Пусть даже ребенок выше учителя на голову и шире в плечах. Общество пережует учителя и выплюнет как кусок недоваренного мяса, а ученику всё простят. Владимир Григорьевич знал, что проще перевестись. Может, где-то в мире есть такой класс, где дети готовы учиться, а не испытывать терпение преподавателя. Наверняка есть. Он зашел в кабинет директора, полный решимости, но не успел произнести и слов

Захар шел уже третьи сутки. Его шаг, выработанный годами осторожности, стал мягким, пружинистым, словно у старой, опытной рыси, знающей цену каждому звуку. Подошвы стоптанных казенных ботинок — грубых, с плохо пригнанными гвоздями — на удивление мягко вминались в толстый, пружинящий ковер из сфагнума, брусничника и опавшей, побуревшей хвои. Он ступал так, что ни одна ветка не хрустела под его весом, ни один сучок не выдавал его присутствия. Захар дышал глубоко, жадно, до головокружения втягивая носом холодный, пряный воздух. Этот воздух был совсем не похож на тот, тюремный — спертый, пропитанный хлоркой, дешевым табаком и человеческим потом. Здесь пахло свободой: прелой листвой, терпкой кедровой смолой, грибницей и близкой, ледяной водой горного ручья. Этот запах пьянил сильнее самого крепкого чая. Вокруг него, словно колонны древнего храма, возвышались вековые кедры. Их стволы были настолько огромны, что обхватить их не смогли бы и трое мужчин. Мощные, узловатые корни, покрытые барх

— Ногу ставь жестче! Не на паркет идешь, балерина! — грубый окрик резанул по ушам, перекрывая шум ветра в кронах сосен. Лена вздрогнула и оступилась. Тяжелый ботинок соскользнул с влажного, покрытого мхом камня. Она инстинктивно взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и тяжелый, набитый снаряжением рюкзак едва не утянул ее назад, в колючий кустарник. — Я стараюсь, дядя Вася... Просто темп очень высокий, — выдохнула она, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулким эхом в висках. — Старается она... — проводник остановился и обернулся. В его взгляде не было ни капли сочувствия, только раздражение и холодный расчет. — В тайге стараться мало. Тут либо ты идешь, либо тебя несут. Вперед ногами. Нам до заката надо под «Палец» встать. Не успеем — ночевать будем на ветру, а там, наверху, ночью минус. Поняла? — Поняла, — тихо ответила девушка, поправляя лямки, которые, казалось, врезались уже не в плечи, а прямо в ключицы. — Ну так шевел

Марина испуганно вздрогнула и схватила Николая за руку. -Что случилось? - спросил он. -Нас заметили, - осипшим голосом прошептала она. Он проследил за ее взглядом. Через несколько столиков от них стояли несколько молодых офицеров и, глядя на них, переговаривались. Заметив, что Марина с Николаем смотрят в их сторону, они развернулись и направились к выходу. -Что теперь будет? Он же обо всем узнает, - обреченно проговорила Марина. -Пусть дает развод, и я женюсь на тебе, - проговорил Николай. Марина с трудом заставила себя улыбнуться, его теплый голос немного успокоил ее. Она любила Николая Юсупова, и чувства заглушали голос рассудка. Молодая женщина не понимала, что ее супруг, граф Арвид Мантейфель, не простит предательства. Марина появилась на свет в 1889 году в семье Александра Фёдоровича Гейдена и Александры Владимировны Мусиной-Пушкиной. Воспитанием девочки в основном занималась родная сестра ее прабабушки — Аврора Карловна Карамзина. Родной сын Авроры умер, и всю свою нежность и за