ПЕЛАГЕЯ ПОТАЛИЦЫНА

— Слышишь, Петрович? Опять воет... — Слышу. Третью ночь кряду. Тоска такая, что хоть в петлю лезь. — Не к добру это, Петрович. Ох, не к добру. Говорят, это Хозяин Леса по своей человеческой душе плачет. — Брешут. Нет у него души. У него только клыки да память... Деревня Сосновка не просто стояла среди леса — она была его пленницей и, одновременно, его любимым дитя. Вековые ели здесь подступали к самым огородам, нависая тяжелыми лапами над покосившимися заборами, а по ночам на окраинах слышался тоскливый, протяжный вой, от которого у цепных псов шерсть вставала дыбом, и они забивались в будки, скуля от древнего ужаса. Люди здесь жили особые: немногословные, с лицами, обветренными жесткими северными ветрами, и руками, черными от смолы и земли. Здесь не любили пустых разговоров, ценили дело и знали: тайга ошибок не прощает. Но даже в этом краю суровых мужчин, где каждый второй мог ударом кулака успокоить быка, Егор был явлением исключительным. Природа, словно решив пошутить или, напротив