Галина Руденко

Знаете, дорогие мои, в моей работе насмотришься всякого. Чаще ведь ко мне не с давлением приходят, а с душой изболевшейся. Слово ищут, чтоб кто-то их просто выслушал, не осудил. Вот и Нина Степанова из соседней Ольховки так пришла. Не то чтобы пришла - вплыла в мой кабинет, тихая, как тень, и села на стул, руки на коленях сложив. Молчит. А молчание ее, знаете ли, кричало. Громче любой истерики. Я на нее смотрю, а саму в прошлое уносит. Помню ее еще девчонкой, тоненькой, как тростиночка, с косой до пояса. Глаза - два озера, чистые, доверчивые. Влюбилась она в нашего Витальку, сына Марьи Степановны. А Степановна, надо сказать, женщина была… кремень. Не злая, нет. Просто вся какая-то правильная, строгая, будто по линейке вычерченная. У нее и в доме все по струнке, и в огороде ни соринки, и в душе, видать, так же. Виталик у нее единственный был, кровиночка. Она в нем души не чаяла. И невестку, конечно, хотела под стать себе - хозяйственную, расторопную, чтоб слово поперек не сказала. А

Маше стало плохо еще на перроне. Она едва успела добежать до урны, и теперь, согнувшись, стояла, над ней, чувствуя, как дорогое пальто пачкается об эту чугунную, обледенелую поверхность… – Девушка, вам плохо? – послышался теплый, местный говорок. – Уйдите… Маша выпрямилась. Вокруг, как в немом кино, плыли люди в пуховиках, с сумками-челноками, с сетками картошки. В воздухе стоял запах солярки, дешевого табака и той особенной провинциальной затхлости, от которой у Маши всегда начиналась мигрень. Она ненавидела этот город. Ненавидела чистой, стерильной ненавистью человека, который сбежал отсюда пятнадцать лет назад и сделал все, чтобы забыть дорогу обратно. Телефон завибрировал. Отец. – Маш, ну, ты где? Я на машине, встречаю тебя. – Я поеду на такси, – отрезала она. – Не надо меня встречать. Диктуй адрес больницы. – Так мамка ж не в больнице. Выписали вчера. Давление упало, сказали, лечись дома. Я за тобой… – Дома? – Маша почувствовала, как у нее сжались челюсти. – Вы что, издеваетесь?

Вера была старше на четыре года. Красивая, яркая, успешная. В школе – медалистка, в институте – староста, на работе – начальник отдела. Муж – красавец, двое детей – умницы, дом – полная чаша. Вера умела жить, умела нравиться. Умела быть счастливой – ну, или делать вид, что умеет. Надя была младшей. Тихая, незаметная, всегда в тени сестры. В школе – хорошистка, на работе – рядовой сотрудник. Ни мужа, ни детей, ни квартиры. Только кошка и книги. Надя не умела жить, не умела нравиться. Она просто тихо жила, пока сестра сияла. Мать всегда сравнивала их. Не со зла, по привычке. За ужином: – Вера сегодня получила пятерку по математике, а ты, Надя, троечку. Надя молчала, ковыряла вилкой картошку. В гостях: – Наша Вера уже на втором курсе, а Надя – всего лишь на подготовительном. Надя молча краснела. На дне рождения: – Вера подарила мне шубу, а ты – какую-то книжку. И не обижайся, – добавила тогда мать. – Я же просто констатирую факт. – Я и не обижаюсь, – отвечала Надя. И это было правдой. О

РАССКАЗ. ГЛАВА 1. — Ты с Федькой, что ли, спала? Голос у Григория был тихий, будто он сам боялся услышать свои слова. Сидел за столом, не притронувшись к ужину, и крошил пальцами краюху хлеба. Крошки сыпались на скатерть, на половицы, а он всё тер и тер, точно хотел превратить хлеб в пыль.

– Я серьёзно! Я люблю тебя! – Захар стоял напротив Оксаны, чуть ли не загораживая выход из кафе. На его лице было столько отчаяния и надежды, что женщина даже вздрогнула. Где же он был раньше? Может, она бы и не совершила такой поступок... – Мы могли бы всё начать заново. Я изменился, правда! Посмотри на меня – я уже не тот легкомысленный парень, что был год назад! Оксана отпила глоток остывшего кофе – тот оставил горьковатое послевкусие на языке – и посмотрела на него спокойно, почти равнодушно. За последний год она научилась держать эмоции под контролем: каждый всплеск чувств отзывался острой болью где‑то в груди, а сил на страдания просто не оставалось. – Захар, мы это уже обсуждали, – сказала она ровным голосом, стараясь, чтобы в нём не прозвучало ни намёка на дрожь. – Год назад ты сам решил, что нам лучше расстаться. Помнишь? Ты сказал, что не готов к серьёзным отношениям, что тебе нужно “пожить для себя”. Твои слова до сих пор звучат у меня в голове, будто ты произнёс их вчера. М