Лилия Краснова

ИИ приходит в степи: Центральная Азия на пороге цифровой трансформации

Развитие технологий искусственного интеллекта становится одной из ключевых тенденций XXI века, определяющих не только экономическое, но и социальное будущее человечества. Для стран Центральной Азии этот процесс неизбежен, хотя и будет развиваться с временным лагом относительно мировых центров технологического прогресса. Вопрос не в том, заменит ли ИИ человека, а в том, как изменит саму структуру труда, систему образования и принципы управления обществом.
По данным Всемирного экономического форума, уже 41% компаний по всему миру планируют частичное сокращение персонала в результате автоматизации процессов. Для сравнения, в 2018 году этот показатель составлял лишь 29%. Это означает, что менее чем за шесть лет мир прошёл путь от осторожного внедрения технологий к осознанной перестройке экономики под ИИ. Центральная Азия, несмотря на отставание по уровню цифровизации, постепенно входит в эту волну — через государственные программы, пилотные проекты и рост интереса к ИТ-образованию.
Экономист Алмаз Насыров отмечает, что для Казахстана, Кыргызстана, Узбекистана, Таджикистана и Туркменистана искусственный интеллект представляет собой не столько угрозу, сколько вызов адаптации. По его словам, ИИ вряд ли приведёт к массовому замещению рабочих мест в ближайшие годы, поскольку структура экономик региона остаётся преимущественно трудоёмкой, а не интеллектуально-цифровой. Более 35% занятых в Центральной Азии работают в сельском хозяйстве и добывающих отраслях, где уровень автоматизации пока низок.
Тем не менее, риски смещения занятости в отдельных секторах уже очевидны. Это бухгалтерский учёт, документооборот, переводческая деятельность, маркетинг, дизайн и IT-поддержка. Например, в Узбекистане около 90 тысяч человек заняты в сфере офисного делопроизводства — именно здесь автоматизация способна за несколько лет сократить долю рутинных задач на 40–60%. В Казахстане, где активно внедряются цифровые госуслуги, нагрузка на низовые административные кадры уже снизилась на 30% с 2019 по 2024 год.
ИИ начинает проникать и в образование. Казахстан запустил пилотную платформу с элементами машинного обучения для школьных учителей — система анализирует успеваемость и предлагает индивидуальные методики. В Узбекистане университет Инха внедрил курс «ИИ и управление данными» в обязательную программу для госслужащих. Кыргызстан в 2025 году планирует открыть первый центр переквалификации для госслужащих, которые смогут освоить навыки анализа данных и цифрового документооборота. Это первые шаги к формированию «нового типа занятости» — не человека, конкурирующего с машиной, а человека, управляющего ею.
Однако главный вызов заключается не в самой технологии, а в социальной адаптации. Насыров подчёркивает, что массовое внедрение нейросетей способно усилить социальный разрыв — между «новыми цифровыми слоями» и теми, кто не имеет доступа к обучению и интернет-инфраструктуре. По данным Всемирного банка, лишь 64% населения Центральной Азии имеют стабильный доступ к интернету, причём в сельской местности этот показатель падает до 40%. Таким образом, почти половина трудоспособных граждан региона потенциально исключена из цифрового рынка труда.
Экономическая география региона также создаёт дополнительные барьеры. Если в Алматы или Ташкенте стартапы и образовательные центры предлагают курсы по машинному обучению и программированию, то в Хороге, Караколе или Нукусе цифровая экономика остаётся далёкой теорией. Средняя стоимость базового курса по ИИ в частных центрах составляет около 500 долларов — сумма, эквивалентная месячной зарплате в малых городах. Поэтому без государственной поддержки, субсидий и программ переквалификации вопрос о равных возможностях становится риторическим.
При этом потенциал для развития ИИ в Центральной Азии значителен. В Казахстане к 2030 году планируется создать не менее 20 дата-центров, а в Ташкенте уже работает первая лаборатория нейронных сетей при Министерстве цифровых технологий. В Кыргызстане частный сектор проявляет интерес к применению ИИ в сельском хозяйстве — для анализа урожайности и прогнозирования засух. В Таджикистане рассматривается возможность внедрения систем ИИ в гидроэнергетике и метеомониторинге, особенно на объектах Вахшского каскада. Туркменистан, несмотря на закрытость, экспериментирует с автоматизацией логистических цепочек в нефтегазовой отрасли.
Важно понимать, что влияние ИИ на рынок труда не сводится к простому «вытеснению» профессий. Оно выражается в усложнении структуры занятости: исчезают одни функции, но появляются новые — специалисты по анализу данных, инженеры по машинному обучению, операторские кадры для ИИ-платформ. По оценкам Международной организации труда, каждая потерянная из-за автоматизации должность создаёт 1,2 новых в других секторах, если страна успевает перестроить систему подготовки кадров.
Пока ни одна из стран Центральной Азии не имеет полноценной государственной стратегии по управлению переходом к ИИ. Казахстан сделал первые шаги, включив ИИ в Национальную концепцию цифровизации до 2029 года. Узбекистан рассматривает вопрос создания «регуляторной песочницы» для ИИ-стартапов. Кыргызстан в 2024 году утвердил дорожную карту цифровой экономики, но без отдельного блока по ИИ. Отсутствие единого подхода приводит к фрагментации усилий: программы обучения реализуют международные доноры, бизнес проводит собственные тренинги, а государственные структуры остаются наблюдателями.
Насыров обращает внимание на то, что ИИ может стать не только технологическим, но и политико-экономическим инструментом. Контроль над алгоритмами означает контроль над распределением информации, а значит — над управлением общественными процессами. Для Центральной Азии, где цифровой суверенитет только формируется, важно заранее выстроить баланс между открытостью технологий и защитой данных. Уже сегодня в регионе обсуждается вопрос, должны ли ИИ-платформы хранить информацию на локальных серверах или использовать облачные решения международных компаний.
С экономической точки зрения, внедрение ИИ требует иного подхода к инвестициям. По оценке аналитиков ЕАБР, каждая страна региона должна вкладывать не менее 1,5% ВВП в развитие цифровых технологий, чтобы не отстать от мировой динамики. В 2024 году Казахстан направил на цифровизацию около 1% ВВП, Узбекистан — 0,8%, Кыргызстан — 0,5%. Для сравнения: Южная Корея тратит 3,2%, а Сингапур — 4,1%. Это объясняет, почему в Азии уже формируется новый технологический центр тяжести, но Центральная Азия пока лишь присматривается к нему.
Одним из возможных сценариев эксперты называют «гибридную модель занятости», при которой ИИ берёт на себя технические и аналитические задачи, а человек — коммуникацию, принятие решений и творческую составляющую. Уже сейчас нейросети могут анализировать финансовые отчёты, писать технические тексты и проводить первичный скрининг кандидатов на работу. Но им недоступна эмпатия, гибкость мышления и интуиция — качества, на которых будет строиться ценность человека в новой экономике.
В долгосрочной перспективе искусственный интеллект станет не столько угрозой для рынка труда, сколько лакмусовой проверкой зрелости обществ. Если государства Центральной Азии смогут выстроить баланс между технологическим прогрессом и социальной устойчивостью, регион получит шанс на ускоренное развитие. Если же ИИ усилит неравенство и поляризацию, он станет фактором социальной дестабилизации.
Таким образом, автоматизация и внедрение ИИ в Центральной Азии не приведут к «великому увольнению». Скорее, речь идёт о «великом переучивании» — процессе, где важна не скорость, а способность системно перестроить образование, рынок труда и институты управления. В конечном итоге, технологии — это лишь инструмент. От того, как ими воспользуются, зависит, станет ли искусственный интеллект угрозой для человека или его продолжением.

Правительство Российской Федерации продолжает расширять применение мобильного приложения "Инсп

Правительство Российской Федерации продолжает расширять применение мобильного приложения "Инспектор", разработанного по инициативе аппарата правительства, для проведения удаленных проверок компаний государственными органами.
С июля 2024 года к эксперименту подключились семь новых ведомств: Роскомнадзор, Минкульт, Минпромторг, Минстрой, Росалкогольтабакконтроль, Рособрнадзор и ФССП. Теперь, помимо МЧС, Росздравнадзора и Ростехнадзора, эти ведомства могут проводить проверки в режиме видеосвязи, что экономит время как контролеров, так и бизнеса.
Эксперимент продлен до 10 декабря 2024 года по поручению вице-премьера и главы аппарата правительства Дмитрия Григоренко. В качестве первых результатов, за период с апреля по июль 2024 года, три участника пилотного проекта провели 355 дистанционных мероприятий, подтвердив, что "удаленный контроль" позволяет сокращать трудовые и временные затраты как контролируемых лиц, так и контролеров.
Дмитрий Григоренко отметил, что "результаты первого этапа эксперимента показали, что часть контрольных и профилактических мероприятий можно без потери качества переводить в формат видео-конференц-связи". Алексей Херсонцев, статс-секретарь — замглавы Минэкономики, подчеркнул, что "введение инструмента дистанционных проверок сделает процесс взаимодействия предпринимателя с инспектором более комфортным" и "цифровой формат коммуникаций предпочтительнее очного общения".
В рамках реформы контроля и надзора, стратегию которой курирует аппарат Белого дома, а тактику — Минэкономики, "инженерная" составляющая программного обеспечения также будет дорабатываться для бесперебойной работы приложения.
#дежурныйпобизнесу