Мария Саляхова

Резкий хруст ветки заставил массивного волка угрожающе зарычать во тьму. Егор не отрывал тяжелого взгляда от замерзшего оконца своей глухой таежной избы. За бревенчатыми стенами выла неистовая метель, при которой даже зверь не высовывает носа из норы. Но стук повторился — три слабых, отчаянных удара в толстую деревянную дверь. За пятнадцать лет добровольного изгнания в этих суровых краях он ни разу не встречал здесь случайных людей. Отшельник снял со стены верное ружье, бесшумно проверил затвор и медленно отодвинул тяжелый засов. В избу тут же ворвался клуб ледяного пара и колючего снега. На пороге, едва держась за косяк посиневшими пальцами, стояла сгорбленная фигура в обледеневших лохмотьях. Это была старая эвенкийка. Она молчала долгие три дня, неподвижно сидя у раскаленной печи и наблюдая за хозяином. А когда буран наконец утих, гостья подошла к полке, взяла пожелтевшую фотографию семьи Егора и произнесла всего несколько фраз. Слов, которые в одну секунду разрушили его мрачный мир

В пристанционном поселке праздники всегда наступали незаметно. Они просто оседали колючим инеем на шиферных крышах и бесследно растворялись в гудках проходящих товарняков. Степан Ильич сидел у раскаленной кирпичной печи. На столе — остывший чай в граненом стакане и надломленный сухарь. Телевизор старик не включал принципиально. К чему смотреть на чужое веселье, когда внутри всё давно застыло и покрылось коркой льда? Он привык к своей ровной, бесцветной жизни. Каждый день был точной копией вчерашнего, а бревенчатый дом насквозь пропах старыми половиками, древесной золой и застоявшимся холодным воздухом. — Вот и еще один календарь отмотал, — глухо произнес Степан в пустоту тускло освещенной комнаты. Голос прозвучал сухо, словно скрип рассохшейся половицы. Старик перевел взгляд на настенные ходики. Половина первого. Мир уже шагнул в новый год, но для Степана время намертво остановилось пять лет назад. В ту самую метельную ночь, когда он в сердцах бросил родному сыну слова, ставшие тяжелей

— Ральф, ко мне! Стой! — кричала женщина, понимая, что один неверный шаг может закончиться трагедией. Но было уже поздно... В этот славный денёк, когда весна вовсю вступала в свои права: воздух был особенно мягким, а настроение — приподнятым. Ничто не предвещало беды, когда Алиса решила пройтись у воды со своим любимым питомцем — 4-летним американским стаффордширским терьером по кличке Ральф. Для Алисы прогулка имела особый смысл: она находилась на последнем месяце беременности, буквально дохаживала последние дни до срока, когда особенно хочется свежего воздуха и спокойных прогулок, во время которых не нужно никуда спешить. Ральф, на которого она могла положиться даже в путешествиях — он объездил с ней полстраны, держался дисциплинированно: отлично её слушался и никогда не устраивал внезапных "сюрпризов". Но в тот день все изменилось буквально за секунды... На реке появилась стайка уток. Они плавали близ берега, а некоторые птицы выходили на тонкий лёд и неспешно прогуливались по нем

В бескрайней сибирской тайге зима — это не просто время года, а настоящее испытание для всего живого. Многие знают о существовании медведей-шатунов. Эти звери, по самым разным причинам не залёгшие в спасительную спячку, обречены скитаться по заснеженным дебрям в вечном голоде. В отличие от своих сородичей, мирно сопящих в уютных берлогах, шатуны полностью утрачивают первобытный страх перед человеком. Их голодное отчаяние не знает границ, и потому встреча с таким бродягой смертельно опасна. В суровых краях Сибири и Дальнего Востока, где шатуны — не такая уж и редкость, эти отщепенцы не просто бродят в поисках падали. Они с легкостью разоряют охотничьи зимовья, вырывая двери и разбирая крыши, словно это игрушечные домики. Случаев нападения на деревни, домашний скот и на самих охотников в таежной глуши случалось немало. Но история, о которой пойдет речь, особенная. Это рассказ не просто о шатуне, а о звере, переступившем даже звериные законы, — о медведе-каннибале. Мало кто знает, но сред

Есть на берегу священного Байкала одна маленькая, глухая таёжная деревушка, каких по сибирским просторам разбросано великое множество. Ничем не примечательное место: три пыльные улочки, десятка два старых, почерневших от времени и ветров домишек с покосившимися заборами, да маленький магазинчик, куда хлеб завозят раз в неделю по разбитой грунтовке. Жизнь здесь течёт тихо и размеренно, под шум вековых кедров и плеск байкальской волны. В этой самой деревне и жил один мужичок. Небольшого росточка, худощавый, с вечно прищуренными хитрыми глазами и натруженными руками — в общем, самый что ни на есть обыкновенный деревенский житель. Хотя годами он был уже далеко не молод, всё население деревни, от мала до велика, называло его почему-то запросто, по-свойски — Санькой. Так уж повелось, и сам он на это нисколько не обижался, а лишь посмеивался в седые прокуренные усы. И была у Саньки одна особенная слабость, можно даже сказать, страсть всей его жизни. Уж очень он любил солёного омуля с душком.

Однажды утром Анна вышла во  двор, чтобы почистить снег и вдруг услышала писк у забора. Звук был такой тонкий и жалобный, что сердце сжалось. Она подошла  ближе и увидела: на её участке,  прямо возле калитки, в снегу была перевернутая  старая картонная коробка, все щенки валялись на снегу и замерзали. Анна ахнула: "Они совсем малыши"! Глаза ещё не до конца открылись.  Среди них особенно выделялись  двое: один чуть крупнее, но тоже  очень  слабенький, и второй — совсем крохотный, с тёмной  шёрсткой и белыми лапками.  Он едва шевелился. — Боже мой… Кто же так мог? — ругалась Анна. Она тут же занесла коробку в дом,  постелила тёплый плед, согрела  немного молока и начала по  очереди поить малышей из шприца, помаленьку выдавливая молоко щенкам в ротики.  Щенков было много, и каждый  требовал внимания, и Анна  не могла  оставить их на улице — мороз крепчал, а малыши были  совсем беспомощны. Больше всего она волновалась за  того самого крошечного щенка. Он был слабее всех, почти не пи