Мария Саляхова

В глуши хакасской тайги, на крутом берегу реки Еринат, там, где до ближайшего человеческого жилья двести пятьдесят километров непроходимого леса и гор, стоит одинокая изба. В ней живёт женщина, чья жизнь — словно мост между нашим временем и глубоким прошлым. Агафье Лыковой, последней из рода таёжных отшельников-староверов, в 2024 году исполнилось восемьдесят лет. Её быт, уклад и само мышление — отголосок допетровской Руси, чудом сохранившийся в горниле ХХ века. Казалось бы, выжив в невероятной изоляции, пережив голод и утрату всей семьи, она победила саму смерть. Но каждый новый день на заимке — это не покой, а тихая, непрекращающаяся война. Война, которую не объявляли, которая не фигурирует в сводках новостей. Её противники — невидимые клещи и юркие змеи, голодные медведи и коварные болезни. И Агафья ведёт эту брань по своим, древним законам, где молитва и труд, осторожность и вековой опыт сплетаются в единую нить выживания. Как человек, родившийся в тайге и никогда всерьёз не зна

Василий Петрович вернулся в деревню, в которой осталось всего с десяток жилых домой, поздней осенью. Почти двадцать лет он прожил в городе с женой, которая настояла на переезд. А как же ему тогда не хотелось уезжать из деревни, как не хотелось ехать в этот забитый машинами город, в душную маленькую квартирку. Но Леночку он любил и уважал, поэтому поддался на ее уговоры. Собрав нехитрый скарб, состоящий из нескольких чемоданов, да коробки с посудой, они уехали в город в родительскую квартиру жены, которая осталась после смерти родителей. Окна же дома Василия заколотили, на дверь повесили замок посолиднее, а собаку Жульку отдали соседу. Василий много лет тосковал по деревне, и, как не стала Леночки, он тут же собрался обратно домой. Хоть и простоял без хозяев дом так много лет, но еще был довольно крепким и пригодным для жилья. В первый жень Петрович обошел всех жителей, которые остались доживать свой век в глуши. На самом конце деревни в стареньком покосившемся доме жила Прасковья-же

Ночью мне часто звонят. Люди почему-то уверены, что если ты ветеринар, то обязан отвечать на все вопросы мироздания, особенно в два часа, в полудрёме, с котом на груди. Но в тот раз звонок был днём. Просто в голосе у женщины уже была такая усталая ночная интонация, что захотелось посмотреть на часы — вдруг они врут. — Здравствуйте, это клиника Петра? — голос осторожный, как будто я сейчас буду кусаться. — Клиника, да. А Пётр — это я. — Меня зовут Надежда… Я к вам записалась на сегодня. У меня… проблема с котом. Он не даёт мне спать. «С котом» и «не даёт спать» — это очень широкое поле. Там может быть всё: от блох до кризиса среднего возраста. — Приходите, разберёмся, — сказал я. — Животное и бессонницу принимаем вместе. Надежда вошла в кабинет таким образом, как заходят в церковь: тихо, почти виновато. Лет пятьдесят с хвостиком, аккуратная стрижка, пальто, которое «на выход», а не «в магазин за хлебом», сумка, с которой не расстаются — там вся жизнь. Переноску она держала, как коробку

Она стала единственной женщиной – командиром взвода морской пехоты в годы Великой Отечественной войны, когда ей не было еще и 17 лет. Войну Евдокия Николаевна Завалий начала «товарищем Евдокимом», а окончила лейтенантом Дусей. Фашисты дали ей страшное прозвище «Фрау „Черная смерть“», а однополчане считали ее своим парнем. Эта хрупкая девчушка бесстрашно поднималась навстречу пулям и вела в атаку бывалых бойцов, но больше всего она боялась, что кто-то из ее подопечных заметит, что она боится. Ее имя дважды или трижды появлялось на надгробиях братских могил, а она снова возвращалась в строй, к своим «черным бушлатам». На войну Дуся попала совсем девчонкой – ей едва исполнилось 15. Но своими просьбами отправить ее на фронт она буквально изводила военкома. В кавалерийском полку Евдокия служила санитаркой, была ранена осколком в живот и попала в запасной полк. Здесь она получила свою первую награду – Орден Красной Звезды: вытащила из-под бомбежки тяжело раненого офицера. Там боец Дуся совер

Сегодня я поведаю вам историю, странную и тревожную, лишенную простых объяснений. Случай, что приключился со мной в глубинах якутской тайги до сих пор отзывается во мне ледяной дрожью. Было это давно, в пору моей бесшабашной молодости. Мы с компанией закадычных друзей отправились тогда на охоту, манимые слухами об изобилии лосей в тех диких, нетронутых местах, где при удаче можно было добыть зверя. Добирались мы на тракторе с прицепом, впятером, с тремя верными собаками. Дорога прошла благополучно, и вскоре мы добрались до старой охотничьей избушки. С виду она была ветхой, но внутри оказалась крепкой и надежной. Обжились, заготовили дров, поужинали и стали собираться на боковую. Перед самым сном один наш товарищ, бывавший в этих краях не раз, сказал нам на полном серьезе, словно выдавая невеселую инструкцию: вести себя тише воды, ниже травы, не шуметь, не кричать. Мол, места здесь особые, заповедные, обиталище местных духов — якутских «демонов», — и тревожить их покой себе дороже. Мы,