Анна Сорока

А было мне тогда, наверное, года двадцать пять, не больше. Молодой, горячий, но уже сработанный тайгой. Остался я зимовать на Гаревской заимке — один-одинёшенек, если не считать моего верного спутника, лайки по кличке Волк. Пёс он был необычный: не просто умный — разумный, казалось, мысли твои читает. Не животина — брат по духу, товарищ лесной, который рядом и в радости, и в морозной беде. Задумал я тогда добыть соболя — не рядового серенького, а настоящего царского, черного как уголь, чтоб блеск синевой отдавал. Такой один на десятки попадается. Выследили мы его с Волком по первому снежку, когда снег ещё не скрипел, а ложился мягкой пылью. Нашел Волк старую колодину, трухлявую, как забытая могилка, где соболь мышей брал. Там я и капкан поставил, да кулемку срубил — ровно так, как дед мой учил, с толком и уважением к зверю. Дней пять мы ходили проверять то место. Мороз крепчал, снег налипал на унты, дыхание клубилось паром. Но всё стояло пусто. Зверь тот оказался хитрее хитрого: капка

Часть 2 Охотился уже мало — силы не те. Чаще просто ходил по лесу, слушал его. Замечал, что тайга меняется. Меньше стало зверя. Где-то на севере бульдозеры проложили лесовозную дорогу, по ночам теперь слышен гул техники. Приезжали какие-то люди, предлагали купить «участок» — мол, тут кедр ценный. Он отказал. «Не моё продавать, — сказал тогда. — Я здесь не хозяин. Я… сторож». ✵ К вечеру пошёл снег. Крупный, пушистый, заваливающий всё вокруг белым безмолвием. Иван Петрович затопил печь, сварил уху из оставшейся с лета рыбы. Покормил собак. Се́л у окна, смотрел, как темнеет лес. Вдруг Серко поднял голову и тихо заворчал. Потом Бойка. Иван Петрович насторожился. Собаки так не врут. Он взял ружьё, вышел на крыльцо. Снег валил густой стеной. И в этой белой мгле, на опушке, он увидел силуэт. Крупный зверь. Лось? Медведь? Но фигура медленно приблизилась, и охотник разглядел: это был старый лось-бык, с огромной лопатой рогов, покрытых снегом. Зверь стоял в двадцати шагах, смотрел прямо на избу.