Анна Сорока

Зоопарк в небольшом провинциальном городке был старым, ещё советской постройки. Вольеры обветшали, краска облупилась, но деревья разрослись так, что летом здесь было прохладно и тенисто. Мамы с колясками любили гулять по аллеям, дети толпились у клеток, а старики сидели на скамейках с газетами. Дед Макар работал здесь дворником уже двадцать три года. Высокий, худой, с седыми усами и вечно хмурым лицом, он был грозой всех посетителей. Особенно тех, кто пытался кормить животных. — Не положено! — гремел его голос на всю аллею. — Табличку не видишь? «Не кормить» написано! А ну убрал булку! Мамаши шарахались, дети прятались за юбки, а дед Макар грозно потрясал метлой и шёл дальше, ворча под нос: — Доброхоты нашлись. От ваших булок у зверей животы пучит. Им диета нужна, а вы печенье суёте. Волку — печенье! Ты видел где-нибудь в лесу волка с печеньем? Служители зоопарка его уважали. Дед Макар знал всех животных по именам, знал их привычки, болезни, любимую еду. Он мог часами рассказыват

Помню свою первую зиму в этой избушке. Поставил её с отцом ещё в пятидесятых, на отшибе, у речки. Сруб из лиственницы, он на совесть, не один десяток зим простоит ещё после меня. Жизнь тут простая, по солнцу. Встаёшь затемно, первым делом — растопить печь-буржуйку. От её тепла аж брёвна потрескивают, это самый уютный звук тут. Воду из проруби, она ледяная, лицо будто огнём обжигает. Пища простая: картошка, тушёнка, из своего — чай с черникой да кедровые орехи. Вечера длинные. Сидишь, чинишь снасть, потрескивает лучина, а за стеной ветер в вершинах кедров воет. Это не страшно, это тайга с тобой разговаривает. Бывало, и медведь-шатун по стенке скребётся, но крепко срублен домик, не поддаться. Одиночество? Бывало и оно. Но не до тоски, всегда дела находились: шкурки выделывать, дрова колоть в запас. А как возвращаешься с промысла, приносишь добычу — чувствуешь, что день прожит не зря. В кармане у меня всегда старый портсигар, на нём царапина от пули... долгая история. Вот так и жил. Года

Кто из нас не знает этого взгляда? Спокойного, пронзительного, с легкой искрой холода и бездонной глубины. Вячеслав Тихонов — это целая эпоха. Для миллионов он остался разным: князем Андреем Болконским в «Войне и мире», солдатом Николаем Стрельцовым в «Они сражались за Родину», мудрым учителем Ильёй Семёновичем в «Доживем до понедельника». Но есть две роли, в которых, как между двумя полюсами высокого напряжения, проскочила искра гениальности. Первая — легендарный Штирлиц из «Семнадцати мгновений весны». Вторая — простой деревенский парень Матвей Морозов из фильма «Дело было в Пенькове». И если образ советского разведчика с его арийским аристократизмом лег на внешность актера идеально, то история с Матвеем — это настоящий творческий подвиг и разгадка феномена Тихонова. Почему же актер такой фактуры и глубины так долго не вписывался в стандарты? Почему его называли «не формата»? Ответ кроется в деталях, которые мы замечаем подсознательно, но редко формулируем вслух. Дело в типаже, в