татьяна вильдейс

Сосновка встречала её ледяным ветром с Уральских гор. Екатерина стояла на подножке товарного вагона, прижимая к груди спящую дочь, и смотрела, как занесённая снегом станция медленно наплывает, словно нехотя отпускала их от себя. Октябрь тридцать шестого выдался на редкость суровым, даже для этих мест — говорят, комбинат только начинали строить, а зима уже навалилась всем веслом, будто испытывая людей на прочность. — Катя, слезай, замёрзнешь! — Виктор спрыгнул на промёрзшую землю первым, протянул руки. — Давай Машку, я приму. Ей было двадцать четыре, ему — двадцать шесть. Позади осталась простая свадьба в деревенском клубе, год скитаний по съёмным углам и, наконец, направление на ударную стройку. Металлургический гигант обещал не просто работу, а жильё, перспективу, будущее. И они поверили, как верили тогда многие. — Успеем до темноты? — спросила Екатерина, поправляя платок. Дочка, трёхлетняя Мария, не проснулась даже от толчка — укачало в дороге. — Дядя Федя обещал подводу от конторы,

Олег резко нажал на тормоз, едва не врезавшись в бампер впереди идущей машины. Сзади возмущенно засигналили, но он не обратил внимания. Весь его мир сузился до тонкого, надрывного голоса, который пробился сквозь плотный поток городского шума, музыку в наушнике и собственные мысли о предстоящей встрече. Он обернулся. У края тротуара, прижавшись спиной к холодной стене офисного центра, стоял мальчик. Лет семи, не больше. Худой, с грязными разводами на щеках и огромными глазами, в которых застыло что-то, чему Олег не сразу смог подобрать название. Не страх. Отчаяние, смешанное с последней, почти умирающей надеждой. В руках мальчик держал младенца. Девочку, укутанную в тонкое, явно не по сезону одеяло, из-под которого торчали крошечные ноги в застиранных ползунках. Ребенок не плакал, только тихонько кряхтел, словно сил на крик уже не оставалось. Олег машинально потянулся к уху, чтобы вынуть наушник. В голове пронеслось: встреча через сорок минут, партнеры из другого города, контракт,

Не находя себе места от досады, Лариса Спицына выглянула из окна. — Мама, мама, хочу кушать! – подбежал к ней пятилетний Данька, Лариса оттолкнула его: — Отстань, всю душу вытряс! Иди вон к бабке, попроси у неё калача! Данька шмыгнул носом и побежал выполнять веленное с громким хнычущим криком: — Бабушка-а! Мать Ларисы, грузная женщина в переднике и цветастом платке, неспешно возилась у печи, громыхая противнями и ухватом. — Погодь чуток, Данька, спекутся сейчас калачи. Пять минуточек осталось обождать. Чего слёзы льёшь? — Мамка пихнула меня вот так! — Пихнула, говоришь? Хм. Значит занята важным делом. Ишь, красуется у окна, нет чтоб с мальчонкой позаниматься, книжки ему почитать! Лариса, стоявшая у окна, вздохнула: — Да не ворчите вы, мама. Тут такое происходит, у меня жизнь рушится! — А что происходит? — надев толстые рукавицы на руки, поинтересовалась Ульяна. — Соседи с города должны приехать. Говорят, ребенка усыновили, поехали за ним. Мать застыла на мгновение, а затем загремела,

Солнце над тайгой клонилось к закату, но жара не спадала. Воздух, густой и липкий, стоял над деревней, как над парным молоком. Из распахнутых окон доносился запах свежего хлеба, укропа и ещё чего-то праздничного, чужого — мачеха с вечера затеяла стряпню, будто готовилась не к одному застолью, а к ярмарке. Зинаида сидела на крыльце, спустив босые ноги на нагретые за день доски, и смотрела, как над дальними сопками медленно угасает багрянец. Лето в этом году выдалось раннее и знойное. Июль выжигал траву, обнажал песчаные косы по берегам реки, заставлял тайгу шуметь сухой хвоей. Обычно в эту пору Зина вместе с подружками убегала в лес по ягоду или на покос, но сегодня она сидела одна, потому что внутри дома — в избе, где всё пропахло мятой, которую Фёкла вешала над кроватью «для счастья», — шло что-то необратимое. Вчера вернулся отец. Степан Ильич пришёл затемно, но она не спала, слышала, как он тяжело ступал по крыльцу, как долго возился в сенях, будто не попадая в дверь. Мачеха зажг