Елена Чураева

– Ты в своем уме, у меня сегодня срочное закрытие квартальных отчетов по трем крупным фирмам! Полина даже не подняла взгляда от монитора, когда входная дверь с грохотом захлопнулась. На кухонный стол, едва не смахнув стопку распечатанных актов сверки, с глухим влажным стуком опустились четыре пузатых полиэтиленовых пакета. Из одного торчало горлышко бутылки дорогого коньяка, из другого выглядывал край охлажденной свиной шейки в вакуумной упаковке. Костя с шумом выдохнул, стянул с плеч куртку и бросил ее прямо на спинку стула, где висел рабочий кардиган жены. На его лице сияла та самая самодовольная, суетливая улыбка, которая появлялась каждый раз, когда он собирался совершить какую-нибудь грандиозную глупость за чужой счет. – Поля, бросай свои циферки, никуда твои фирмы за один день не денутся, – бодро заявил он, потирая озябшие руки. – Ко мне через два часа Вадим с Жанной приедут, и еще Олег с новой пассией подтянется. Я ребятам обещал нормальный стол, мясо по-французски, пару хороших

Евдокия Матвеевна вот уже семнадцать лет коротала свою вдовью долю на самом отшибе маленького зауральского поселения, затерянного среди бескрайних болот и вековых кедрачей. Ее супруг, Захар Игнатьевич, был лесником не по должности, а по крови. Всю свою сознательную, наполненную гнусом и ароматом хвои жизнь он посвятил чтению лесных письмен: знал, о чем скрипит старая сосна, куда ведет муравьиная тропа и какую песню поет глухарь на току. После того как Захар тихо, без жалоб и стонов, ушел за горизонт вечности — просто уснул под старым тулупом и не проснулся — Евдокия осталась в их крепком, пахнущем смолой пятистенке. Окна горницы смотрели прямо в душную, непроглядную хвойную чащу, которая летом давила зеленой стеной, а зимой выла на разные голоса. Она привыкла к этой суровой, немногословной жизни. Утешение находилось в простых таежных хлопотах: наколоть лучины, перебрать сушеную ягоду, подшить валенки. В сердце же своем она хранила глубокое, почтительное уважение ко всему живому. Долгие