Ирина Басс(Сигачова)

Я шла на работу, каждое утро уже десять лет подряд. Одна и та же дорога, одни и те же серые панельные дома, одна и та же усталость в теле ещё до того, как день начался. Куртка старая, потёртая на локтях, но тёплая – без неё в такой январский мороз не выйдешь. Капюшон я затянула туго, прикрывая уши. Ветер пробирал насквозь, хотя было всего половина восьмого утра. Дорожки во дворе притоптаны, снег по краям серый от городской пыли и выхлопных газов. Гаражи вдоль забора стояли рядами, крыши покрыты толстой ледяной коркой, блестели на слабом утреннем свете. Остановка автобуса маячила неподалёку, там уже кто-то ждал, притопывая ногами. Я смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться на обледенелом асфальте. Думала о работе. О том, что опять понедельник. Опять полы мыть в школьных коридорах, опять ведро с водой таскать, опять хлорка въедается в кожу. А потом я услышала крик. Тонкий, отчаянный, жалобный. Сначала подумала – кто-то ребёнок плачет. Остановилась, прислушалась. Нет, это не ребёнок.

Пес был стар. Даже по человеческим меркам количество прожитых псом лет выглядело весьма солидно, для собаки же подобная цифра казалась просто немыслимой. Когда к хозяевам приходили гости, пес слышал один и тот же вопрос: – Как ваш старик, жив еще? – и очень удивлялись, видя громадную голову пса в дверном проеме. Пес на людей не обижался – он сам прекрасно понимал, что собаки не должны жить так долго. За свою жизнь пес много раз видел хозяев других собак, отводивших глаза при встрече и судорожно вздыхавших при вопросе: – А где же ваш? В таких случаях хозяйская рука обнимала мощную шею пса, словно желая удержать его, не отпустить навстречу неотвратимому. И пес продолжал жить, хотя с каждым днем становилось все труднее ходить, все тяжелее делалось дыхание. Когда-то подтянутый живот обвис, глаза потускнели, и хвост все больше походил на обвисшую старую тряпку. Пропал аппетит и даже любимую овсянку пес ел без всякого удовольствия – словно выполнял скучную, но обязательную повинность. Большу

Миска стояла на полу у холодильника - синяя, с отколотым краем. Пустая. Галина Сергеевна каждое утро обходила её взглядом, когда наливала себе чай. Рука не поднималась убрать. Год прошёл. Целый год. Она села за стол, обхватила ладонями горячую чашку. За окном серело февральское утро - последний день зимы. Батарея под подоконником едва грела. Раньше там, у батареи, лежал Лавруша. Дымчатый, большой, с белым пятном на груди - будто кто-то повязал ему галстук. Лежал, щурил янтарные глаза и мурлыкал так, что слышно было даже из кухни. Теперь там пусто. И тихо. Дочь Лена звонила по воскресеньям. Говорила быстро, между делами: как дела, мам, ты ела, всё нормально? Галина отвечала: да, нормально. Что ещё скажешь? Что разговариваешь с пустой квартирой? Что иногда кажется - сейчас из комнаты выйдет Паша, её муж, или Лавруша прыгнет на колени? Не скажешь. Галина допила чай, вымыла чашку. Посмотрела на миску. Год назад всё было иначе. *** Лавруша появился у неё семь лет назад - сам пришёл. Она воз

Я проснулся как обычно – на рассвете, когда лес ещё спит в предутренней тишине, а небо над соснами только начинает светлеть из чёрного в серое. Натянул потёртую фуфайку, которую носил уже пятый год, почувствовал как грубая ткань царапнула плечо. Встал с кровати, половицы скрипнули под ногами. В доме было холодно – печь за ночь остыла, и воздух пах золой и сыростью. Вышел на крыльцо за дровами. Хотел сразу идти к поленнице, но замер на месте. У порога, свернувшись клубком на голых досках, лежал щенок. Маленький, рыжий, с чёрной маской на морде и белой грудкой. Дрожал мелко, часто, будто озноб бил. Глаза закрыты, уши прижаты к голове, лапы поджаты под себя. Я нагнулся, протянул руку. Щенок даже не пошевелился. Осторожно взял его на ладони – тёплый, живой, лёгкий как пучок сухой травы. Под тонкой шкурой билось сердце, быстро-быстро, как у пойманной птицы. Откуда он здесь взялся? Я оглянулся вокруг. Лес стоял стеной – сосны, ели, берёзы, густой подлесок. До ближайшей деревни пятнадцать к