вера матсон ( Ивашкевич)

Русский язык располагает арсеналом из четверти миллиона слов, но когда человек роняет на ногу чугунную сковороду, он почему-то выбирает не «ах, какая неприятность», а нечто короткое, звонкое и абсолютно непечатное — и именно это короткое слово описывает ситуацию с хирургической точностью, на которую нейтральная лексика органически неспособна. Нас приучили считать нецензурную лексику языковым мусором — чем-то вроде грязи под ногтями цивилизованного дискурса. Школа, академия, HR-отдел — все хором твердят: мат есть признак бедного словарного запаса. Забавная позиция, учитывая, что именно обсценная лексика демонстрирует феноменальную морфологическую гибкость, недоступную большинству «приличных» слов. Одно-единственное корневое слово из трёх букв образует десятки глаголов, существительных, прилагательных, междометий, причастий и даже наречий — попробуйте проделать то же самое со словом «неудобство». Но дело не в грамматике. Дело в том, что эвфемизм по своей природе — это анестезия: он на

До установления советской власти казахи жили в просторных многокомнатных и многоэтажных юртах со скоростными пассажирскими и грузовыми лифтами, водопроводом с горячей и холодной водой, канализацией, мраморными раковинами, серебряными ваннами и золотыми унитазами, жидкокристаллическим телевизором во всю стену, бесшумным кондиционером, тёплым полом, выведенными из стен батареями, высокоскоростным интернетом, спутниковой связью, газовой плитой, электричеством — ничего не забыл? Да — и всё это — исключительно из природных экологически чистых и экологичных материалов и в полном единении и гармонии с природой Великой Степи. Причём эти многоэтажные и многокомнатные казахские юрты были разборными и передвижными — т.е. города казахов прямо-таки перемещались по земле то туда, то сюда, куда им хотелось! Ну то есть примерно вот так: Один из казахских «городов» в 1899 г.: Казахский «город» с полкой для сушения сыра у одной из многоэтажных юрт в 1899 г.: Установка казахами юрты у р. Ащи-су в 1899 г

Его привезли из Москвы в чужую избу со шнурком на шее и костяной биркой, где стоял номер. Кормить его взялась баба, которая до того дня его не видела. Платила ей за это казна. Платила помесячно и ровно до тех пор, пока мальчик числился живым. Обоз пришёл в село перед сумерками. Двое саней, караульный верхом, чиновник с книгой в кожаной обложке. Младенцев везли в коробах, укрытых овчиной, по двое в коробе. Бабы стояли у волостной избы с полудня. Кто в шубе, кто в двух зипунах поверх сарафана. Ждали. Чиновник развернул книгу прямо на приступке и стал выкликать по номерам. Подошедшая показывала письмо от приходского священника о том, что живёт честно, расписывалась крестом и получала на руки свёрток и билет. Билет был важнее свёртка. Степанида взяла своего третьим по счёту. Развернула тряпьё на крыльце, оглядела, нет ли на теле коросты, и запахнула обратно. Мальчик молчал. Этот двор я из одного архивного дела не выписывал. Я свёл вместе отчёты ведомства, словарные статьи и уездные описан