Наталья Верещагина

Слова “журавлиные ноги” прилетели мне в спину так метко, что я даже шаг сбила. Я шла с речки к дому — босиком в сандалиях, с мокрыми косичками, в старых шортах, которые на мне уже висели, потому что за лето я вытянулась на пол-головы. И вот они, пацаны у магазина, как всегда гурьбой: футбольный мяч, семечки, громкие голоса. Один крикнул, второй подхватил, третий заржал так, будто это лучший анекдот на свете. — Смотри, Поля пошла! Ноги — как у журавля! — Да не журавля, а цапли, — поправил другой. — Ещё и кривые! И все посмотрели туда, куда смотреть больнее всего: вниз. Я делала вид, что мне плевать. Даже лицо “нормальное” сделала. Только внутри всё сжалось, как пружина: и стыд, и злость, и какая-то беспомощность, от которой хочется исчезнуть. Дом был рядом — два поворота, калитка, крыльцо. Я влетела во двор и хлопнула дверцей так, что на крыльце вздрогнула мама. Она стояла с тазом белья, мокрые простыни через край свешиваются, руки в мыльной пене. — Полина, ты чего носишься? — мама под

Степан Ильич, бывший егерь, а ныне просто крепкий пенсионер с обветренным лицом, остановил своего старенького гнедого коня у края осыпи. Неделю назад здесь, в глухом ущелье за Чулышманом, тряхнуло землю. Мелкое землетрясение, балла на три, но кусок скалы откололся знатный. Рядом, тяжело дыша, спешился его племянник, тридцатилетний Серега. Он работал механиком в райцентре и в горы ходил редко, в основном — за компанию с дядькой, чтобы тот не сгинул в тайге один. — Ну и завалы, Илыч, — выдохнул Серега, вытирая пот со лба. — Тут тропу месяц расчищать надо. Конь ноги поломает. Степан Ильич не ответил. Он щурился, глядя на свежий срез скалы. Там, где веками лежал серый гранит, теперь зияла гладкая, абсолютно ровная поверхность. И она не была камнем. — Сереж… Поди-ка сюда. Это чёй-то там светится? Они подобрались ближе, скользя по осыпающейся щебенке. Перед ними в скалу была вмонтирована плита. Высотой метра три, шириной — два. Цвет у нее был странный: матово-черный, поглощающий свет, без ед