Александра Воронова (Клестова)

Мать отказалась от него в роддоме. Это случилось в райцентре, в обшарпанной больнице с облупившейся краской на стенах и скрипучими кроватями. Двадцать лет, первые роды. Когда акушерка положила свёрток ей на грудь — маленький, красный, орущий, — она отвернулась. Поджала губы. И сказала тем особенным, ледяным голосом, каким говорят только в минуты, когда решается навсегда: — Не надо. Я не возьму.

После похорон отца я почти месяц не могла заставить себя открыть его гараж. Он стоял во дворе старого кооператива, среди одинаковых серых боксов с ржавыми воротами. В детстве я терпеть не могла это место. Там всегда пахло машинным маслом, древесной пылью и крепким чаем из металлической кружки. Отец проводил в гараже почти все свободное время. Мама говорила, что у каждого мужчины должно быть место, где он может помолчать. Правда, после ее смерти отец молчал уже не только в гараже. Мы с ним тоже разговаривали мало. Не потому, что поссорились. Просто как-то постепенно перестали понимать, о чем говорить. Я жила в другом конце города, работала бухгалтером в строительной фирме, одна воспитывала сына. Отец звонил по воскресеньям, обычно вечером. — Как вы там? — Нормально. — Ваня учится? — Учится. — Машина не барахлит? — Нет. На этом наш разговор почти всегда заканчивался. Иногда я обещала приехать на выходных. Потом появлялись дела: магазин, уборка, работа, сыну нужна была помощь с учебой. От