Валерий Кюрджиев

Высоко в горах Дагестана, там, где снежные вершины касаются облаков, а ущелья режут землю глубокими шрамами, где орлы парят над пропастями, а ветер годами точит камни, превращая их в пыль, жил чабан по имени Али. Ему было под шестьдесят, но горы держали его крепко — ни одной лишней морщины, только лицо, выцветшие от солнца и ветра, да руки, похожие на корни старого дуба. Всю жизнь он пас овец, как его отец, дед и прадед. Другой жизни не знал и не хотел. Горы были его домом, его миром, его судьбой. Селение, где жил Али, называлось Цуриб. Маленький аул, прилепившийся к склону горы, с саклями из серого камня и узкими улочками, по которым с трудом проходил ишак. Здесь знали друг друга с детства, здесь хранили обычаи предков, здесь время текло медленно, как мёд из кувшина. Али был уважаемым человеком — не потому что богат, а потому что честен, справедлив и никогда не отказывал в помощи. К нему приходили за советом, за поддержкой, за добрым словом. С ним жили две собаки. Волкодавы, каких

Смотришь на эти карикатуры и мучительно пытаешься понять: а что вообще изменилось? Любой карикатурист в «Крокодиле» был куда прозорливее раздутого до размеров Ванги Жириновского. Зато попутно становится понятной концентрированная ненависть весомой части постсоветского еврейства к СССР. Советские вожди реально и неустанно боролись с сионизмом. В перестройку от нашей «интеллигенции» прилетела ответка. Они всё помнили. Они отыгрались по полной.

Буквально каждый день, едва заходит речь о советском проекте, о Ленине или о Сталине, обязательно появляется в комментариях всезнающий человек, который снисходительно объясняет: Ленин тут ни при чем, систему создал Сталин, а ещё Сталин расстрелял ленинскую гвардию – всех этих еврейских революционеров. Я написал на эту тему дюжину статей и сделал два «Урока русского», где доказываю несостоятельность этой нелепой концепции; скоро выйдет ещё один «Урок» на эту тему – потому что реально заколебали. На самом деле, не поленюсь я повторять, Сталин расстрелял куда больше представителей собственной гвардии и собственных выдвиженцев, чем «ленинской гвардии» – которой на самом деле никогда не существовало в том виде, в котором о ней упорно пишут. Был ли ближний круг Ленина и его выдвиженцы? Да, безусловно. Это Калинин. Это Николай Подвойский. Это Владимир Бонч-Бруевич. Это Луначарский и Дзержинский. Это сам Сталин.  Или вот ещё один яркий пример. Большевик Николай Александрович Семашко.

"Градус грусти прибавился", — сказал Михаил Задорнов в одном из последних интервью. Человек, который полжизни смешил страну, признался: самому смеяться больше не хочется. Что занимало его мысли? Незадолго до смерти Михаил Задорнов дал интервью. Интервьюер заметил: на последних концертах Задорнов перестал смеяться вместе с залом. Зал хохочет, а он стоит грустный. "Я не анализировал, не могу ответить на этот вопрос. Может быть вполне. Потому что, вообще, градус грусти прибавился, конечно. От того, что творится вокруг, самому смеяться не хочется. Других посмешить — еще ладно, а вот самому совсем неохота", — признался сатирик. Одна из самых пронзительных тем в интервью — ностальгия по миру, где ценили трудового человека. "Я считаю, что при Сталине было самое главное вот что правильно: ценили трудового человека, трудящегося. И когда я садился в трамвай в семь утра, чтобы доехать до дизельного завода, где я работал, — в трамвай трудно было сесть", — вспоминал он. А потом — резкий контраст с

Дружил с Владимиром Валентиновичем. Бесконечно уважал его и любил. Помню, он пришел однажды с моей книжкой – говорит: «Подпиши жене!» Я, продолжая говорить с ним, автоматически пишу. «Вере Валентиновне Меньшовой от автора», – тут же, конечно, увидел свою оплошность, чуть не заплакал от стыда. «Другую, – говорю, – куплю! Сейчас сбегаю!» А Меньшов, заразительно хохоча, вырвал у меня книгу и отвечает: «Нет-нет! Не взяла мою фамилию! Алентова! Пусть знает!» Он очень её любил. И она его. Когда меня подорвали, Вера Валентиновна приезжала ко мне одной из первых. Меньшова уже не было. Мы часа три тогда с ней проговорили – не скажу, что только о нём и шла речь: я старался не бередить её боль. Скажу другое: было ощущение, что он здесь, слышит. Она будто и не расставалась с ним. Теперь вот встретились они. Родные люди ненаглядные.