Валентин Богомаз

История ленинградской блокады — это монументальный эпос о мужестве, стойкости и непреклонности духа. Мы привыкли читать о подвигах, о спасительной «Дороге жизни», о симфонии Шостаковича и куске хлеба весом в 125 граммов. Однако существует и другая сторона этой трагедии. Та, о которой не снимали парадных фильмов и не писали в школьных учебниках. Академик Дмитрий Сергеевич Лихачев, выдающийся русский мыслитель и культуролог, пережил самую страшную зиму 1941–1942 годов в осажденном городе. Его воспоминания — это безжалостная, лишенная всякой романтики летопись того, что происходит с человеческой душой, когда в мир приходит абсолютный, тотальный голод. Опираясь на его подлинные дневники, мы попытаемся заглянуть в эту бездну, где не было места полутонам, а оставались лишь величайшее самопожертвование и самое черное предательство. В официальной историографии ледовая трасса через Ладожское озеро вошла под светлым именем «Дорога жизни». Но Лихачев и многие ленинградцы называли ее иначе — «Доро

Решение о выводе из командования М.С. Хозина, связанное с неудачным управлением 2-й ударной армией Волховского фронта, было принято Ставкой Верховного Главнокомандования 9 июня 1942 года. Этот шаг стал прямым следствием провала Любанской наступательной операции и последовавшего окружения значительных сил Красной Армии. Уже позднее, 6 августа 1942 года, в служебной записке НКВД, подготовленной старшим майором госбезопасности Мельниковым на имя В.С. Абакумова, ответственность за срыв операции и катастрофическое положение 2-й Ударной армии возлагалась на руководство фронтом, включая Хозина. Сам Хозин спустя годы, в 1966 году, пытался подробно разобрать ход событий Любанской операции, указывая, что замысел Ставки от 17 декабря 1941 года предусматривал мощное совместное наступление ряда армий Волховского и Ленинградского фронтов с целью прорыва обороны противника на западном берегу Волхова, выхода к Любани и последующего окружения немецкой группировки, блокирующей Ленинград. Предполагалось,

Она знала его не как вождя. Она знала его как человека — со слабостями, с раздражением, с теми минутами, когда маска ещё не надета. И именно это её погубило. Осенью 1941 года, когда немецкие войска рвались к Москве и страна держалась на последнем дыхании, в тюремной камере в Орловской области сидела немолодая женщина. Бывший личный секретарь Сталина. Революционерка с тридцатилетним стажем. Человек, знавший вождя ещё тогда, когда его все звали просто Кобой. Её звали Варвара Каспарова. И она не собиралась молчать. История знает немало людей, сломленных репрессиями. Признававших что угодно, лишь бы выжить. Но Варвара — другой случай. Она могла выжить. Ей даже предложили сделку. Сталин через посредника передал ей: откажись от своих слов — и останешься жить. Она вскочила с тюремной койки и закричала: «Я знаю, что Сталин — провокатор, агент царской охранки! Говорила это и буду говорить до самой смерти». 11 сентября 1941 года приговор привели в исполнение. В Медведевском лесу. Чтобы понять,

Летом 1962 года в кабинете начальника Московского отдела ОБХСС собрались на экстренное совещание лучшие оперативники столичного аппарата. Повод был, по тогдашним меркам, из ряда вон: в нескольких московских магазинах обнаружилась колбаса, в которой крахмала и муки оказалось куда больше, чем дозволял священный для советского человека ГОСТ. Откуда взялся этот странный продукт, никто толком объяснить не мог, он появился словно ниоткуда, без накладных и документов, без малейшего следа в бухгалтерских книгах. Так начиналось дело, которое приоткрыло оперативникам дверь в удивительный мир советской пищевой «неучтёнки». А мир этот, уж вы мне поверьте, был устроен очень просто. Историк Сергей Холодов, изучавший архивные дела ОБХСС, в своей книге «История ОБХСС и экономическая преступность в России в XX веке» описал его механику так: «Главное было создать так называемые неучтенные излишки сырья или готовой продукции. Эти "лишние" товары не проходили по бумагам, их как бы не было». Товар-приз