Игорь Вечеров

Июль 1943 года. Курская дуга. Великое танковое сражение под Прохоровкой. Земля дрожит от взрывов, небо почернело от копоти, танки идут на таран, скрежеща металлом. А в палатке полевого медсанбата, в паре километров от этого ада, сутками напролет идет своя война — битва за жизни. Молодой военный хирург, лейтенант медицинской службы Ольга Борисенко давно потеряла счет времени. Едкий запах карболки, стоны раненых. Когда на операционный стол положили очередного бойца, казалось, что спасать уже некого. Лицо серое, пульса почти нет, страшная рана. Жизнь уходила из него по каплям. Этим умирающим бойцом был старший лейтенант Евгений Шкурдалов, командир танковой роты. За несколько часов до этого его танк выскочил на пригорок в самом пекле боя. «Помню, кто-то прокричал мне в ухо: «Справа! Фердинанд!». Едва успел скомандовать «Назад!», как прилетел снаряд, — вспоминал позже Евгений. — Удар страшной силы. Броню пробило, танк загорелся». Механик-водитель чудом вывел пылающую машину из-под огня. К в

Как генсек за полвека до развала СССР предугадал предательство, бездарность и тяжёлые испытания для России. Разумеется, мы не собираемся записывать Леонида Ильича Брежнева в ряды Нострадамусов или Ванги. Однако в определённом смысле генеральный секретарь, сам того не ведая, обладал недюжинным чутьём на грядущие беды, которые обрушатся на страну уже после его ухода. Как вспоминают близкие Брежнева, года за пять до кончины он постоянно возвращался к мыслям о судьбе Союза, переживал, что станет с державой, когда его не станет. В одном из художественных фильмов, посвящённых генсеку, есть эпизод, очень характерный для Леонида Ильича середины семидесятых. Звучит там примерно следующее: «Нельзя мне умирать. Страну оставить не на кого. Суслов и года не протянет, Андропов болен, на искусственной почке сидит. Старые они, да мозги ещё шевелятся. А молодые — бездельники, дураки, предатели. Лягу — всё американцам за тридцать долларов и продадут. Так что жить я обязан, уходить мне никак нельзя». В ф