Коллекция романов

— Мы тут подумали и решили, что в санаторий вместо твоей мамы поедет моя, — сообщил мой муж Витя. Лицо у него при этом было безмятежным, как у императора, раздающего чужие земли. — Твоей на даче хорошо, там огурцы, воздух. А моей лечение нужно. Так что я уже съездил и всё переоформил. Он смотрел на меня снисходительно, заранее уверенный в моей удобной покорности. Но Витя, двадцать лет проживший с бухгалтером районной поликлиники, забыл одну важную деталь. В таких делах важнее не громкий голос, а одна маленькая подпись. И именно на ней он потом споткнется при всех. Моей маме, Валентине Сергеевне, семьдесят три. Она бывшая учительница начальных классов, из того вымирающего поколения женщин, которые даже боль терпят на цыпочках, чтобы никого не потревожить. У неё скачет давление и ноет спина, но на любые предложения о врачах она машет руками: — Леночка, не надо тратиться, я на даче посижу. Я понимала: это не «не надо», это въевшаяся привычка экономить на себе. Поэтому несколько месяцев от

— Оля, я всё решил. Мама поживёт у нас на даче всё лето. А то место пустует, воздух пропадает, ягоды скучают. Им с Зинаидой полезно. Мой муж Иван сообщил эту новость тоном римского императора, дарующего плебеям выходной. Он стоял посреди кухни, заложив руки в карманы домашних штанов, и излучал непоколебимую уверенность в собственном благородстве. Я медленно отложила нож, которым резала сыр, и посмотрела на него. — У нас? — уточнила я, пробуя это слово на вкус. — Ваня, дача досталась мне по наследству от отца. Ты там был три раза за пять лет, и то — исключительно в позе «звезда в гамаке». — Ой, ну начинается эта твоя бухгалтерия! — отмахнулся Иван, презрительно скривившись. — Мы же муж и жена. Семья! Значит, всё общее. Какая разница, на кого бумажки оформлены? В семье бумажки вообще последнее дело. Мама уже рассаду упаковала. Я, конечно, могла сразу напомнить Ване, что наследство в браке общим не становится. Это базовое правило, известное любому юристу первого курса. Но зачем портить лю

Раиса Васильевна носила свою мнимую добродетель так, как заслуженные работники торговли носят золотые перстни — выпятив грудь и ожидая уважения авансом. Моя свекровь искренне верила, что статус главной благодетельницы в семье принадлежит ей по праву возраста, а вот оплачивать банкет её великодушия должна вселенная. В нашей семье филиалом вселенной почему-то была назначена я. В свои тридцать семь лет я давно усвоила одно простое правило: цифры в бухгалтерии не врут, в отличие от любимых родственников. Мой муж Василий был мужчиной рассудительным, спокойным, но его мама долгие годы ловко играла на его чувстве сыновнего долга. Впрочем, в последнее время Вася начал прозревать, и границу нашего семейного бюджета мы теперь охраняли вместе. Всё началось за неделю до шестидесятилетия тёти Нины, родной сестры свекрови. Раиса Васильевна пришла к нам в гости, по-хозяйски опустилась на кухонный табурет и, оттопырив мизинец, сделала глоток чая. — Ирочка, Вася, — начала она тоном женщины, которая пря

Не успел Андрей застегнуть на мне золотую цепочку, как свекровь уже мысленно сняла её с моей шеи, завернула в бумажную салфетку и положила себе в сервант — «до юбилея». Чужой праздник родственники мужа всегда воспринимают как личный финансовый крах. Особенно, если виновнику торжества дарят золото. Начало лета выдалось тёплым. Мы сидели на открытой веранде ресторана — отмечали пятнадцать лет брака. Я — швея в ателье, человек, привыкший измерять жизнь миллиметрами ровных строчек. Андрей — водитель городского автобуса, мужчина крупный, молчаливый и основательный. Вечер планировался тихим, но свекровь, Зинаида Романовна, и золовка Лариса восприняли приглашение на ужин как вызов на ковёр. Зинаида Романовна в прошлом заведовала столовой. Эту командную привычку — делить чужое счастье половником, щедро разбавляя его водой, — она пронесла через всю жизнь. Лариса, работающая продавщицей, оценивала людей исключительно по стоимости их ботинок. Андрей достал коробочку под конец горячего. Внутри на

Свекровь ввалилась в нашу квартиру вместе с тополиным пухом. С порога она безапелляционно заявила, что после удаления желчного пузыря я беру отпуск за свой счет и переезжаю к ней — менять судна, варить диетические кисели и подавать таблетки. Она смотрела на меня с ледяной уверенностью военкома, отправляющего щуплого призывника в стройбат. И даже не сомневалась, что я побегу паковать чемодан. Мой муж Дима стоял у нее за спиной и послушно кивал, как китайский болванчик на приборной панели. Только они забыли одну мелкую, но важную деталь. Бесплатная сиделка — это не семейное положение. И уж точно не должность, на которую меня можно назначить общим голосованием у моего же кухонного стола. Наглость ситуации заключалась в том, что у Ларисы Викторовны имелись солидные накопления на старость. А главное — родная тридцатипятилетняя дочь Олечка, которая нигде не работала, искала себя в астрологии и жила в соседнем доме. Но ухаживать должна была почему-то я. Еще год назад мой муж был вполне адеква

Моя свекровь всегда искренне считала, что невестка — это временное бытовое недоразумение. Терпеть его нужно лишь до первой удобной возможности переписать на себя чужую недвижимость. Нагнуть, продавить «семейным авторитетом» и заставить обслуживать свои интересы — вот и вся её нехитрая стратегия, которую она гордо называла «жизненной мудростью». Но в тот вечер Ирина Альбертовна совершила одну крошечную, фатальную ошибку. Она решила, что моя вежливость — это признак слабости, и не спрятала свой телефон экраном вниз. Мы отмечали нашу первую серьезную дату — пять лет в браке. Рома снял столик в роскошном ресторане старорусской кухни. На белоснежной скатерти уже красовалась кулебяка на четыре угла с лососем и визигой. Она источала такой сумасшедший аромат сливочного масла и укропа, что слегка кружилась голова. Официант только-только принес запотевшую хрустальную икорницу на льду, щедро наполненную щучьей икрой. Рядом легли горячие, с пылу с жару, гречневые блины. А в центре стола дымилась т

— Мы тут сели, посчитали и решили, что вашу новую студию пока займет Ванечка, — сладким, тягучим голосочком сообщила свекровь, едва переступив порог. Но тон ее был абсолютно хозяйским, не терпящим возражений. — А вы, Олечка, будьте умницей, оформите на себя небольшой потребительский кредит. Она по-хозяйски оглядела мою прихожую. — Детям на мебель в студию не хватает, а у вас с Антоном кредитная история хорошая, вам банки быстро одобрят. Даша уже и шторы присмотрела. За окном цвела поздняя майская сирень. В воздухе пахло по-настоящему теплым весенним днем. А вот в моей прихожей отчетливо запахло феноменальной, незамутненной наглостью. У Аллы Борисовны вообще была удивительная, почти мистическая способность распоряжаться чужими деньгами и квадратными метрами. Причем делала она это с таким видом, будто щедро раздает милостыню нуждающимся. — А корона Ванечке нигде не жмёт? — поинтересовалась я, спокойно сложив руки на груди. — В дверные проемы он со своими амбициями проходит нормально? Све

— Зинаида Павловна, осторожнее. Тарелка чистая, а каёмочка у неё не казённая, — спокойно сказала я, глядя, как свекровь с тяжелым вздохом инспектирует столовые приборы. — Мариночка, деточка, не обижайся, — свекровь поджала тонкие губы, аккуратно откладывая салфетку. — Просто у тебя в квартире вроде и убрано, и вещи на местах, а уюта нет. Ощущение, будто хозяйки в доме вообще нет. Все какое-то... казенное. Я молча отпила воды. Виктор, мой законный муж, сидел во главе стола. Он аккуратно промокнул рот, посмотрел на меня с легкой укоризной и произнес: — Мариш, ну зачем ты в штыки воспринимаешь? Мама же из лучших побуждений. Учись прислушиваться к старшим. Налей-ка нам лучше еще морса. Именно эта снисходительная фраза и привычное «мы» были главным фундаментом наших пяти лет брака. Я долго убеждала себя, что за красивым и надежным фасадом всегда есть несущие стены, которые иногда давят. Виктор был на хорошем счету в своей логистической компании, приносил деньги, не пил и казался соседям иде

Мой муж Вадим распределил мою зарплату и весеннюю премию ровно за три дня до того, как деньги упали мне на карту. Сделал он это с размахом, уверенно и даже с некоторой административной гордостью. Словно не в семейный бюджет залез, а принял госбюджет в первом чтении. Еще год назад Вадик был нормальным мужем. Мы вместе планировали отпуска, скидывались на крупные покупки и не заглядывали друг другу в тарелки. Но прошлой весной его повысили до заместителя начальника отдела логистики. Вместе с должностью у Вадика отросла невидимая, но очень увесистая корона. Он вдруг решил, что стал патриархом большой семьи, эдаким крестным отцом районного масштаба. А его мама, Зинаида Марковна, эту иллюзию старательно поливала и удобряла. Проблема была лишь в одном. Великодушие патриарха почему-то спонсировалось из моего кошелька. Ведь, как известно, чужая жертвенность всегда выглядит куда привлекательнее, если оплачивается не твоей картой. Стоял конец мая. В открытые окна кухни тянуло густым, почти неприл

Когда родственники мужа начинают делить твоё имущество еще при твоей жизни, главное — не мешать им фантазировать. Дай им договорить. Пусть разложат всё по полочкам, обоснуют свою наглость высокими моральными принципами и окончательно уверуют в свою безнаказанность. Конец мая. За окном одуряюще пахло сиренью, а у меня на кухне цвела махровая незамутненная наглость. Свекровь, Лидия Павловна, аккуратно прихлебывая из моей же любимой чашки, проникновенно вещала о семейных ценностях. Напротив неё сидела золовка Оксана и скорбно вздыхала. Мой муж Андрей, с которым мы прожили в мире и согласии пять лет, пока в последний год он не решил поиграть в патриарха, глубокомысленно молчал, глядя в столешницу. Суть кухонного трибунала сводилась к следующему: старая «Шкода» Оксаны приказала долго жить. А у Оксаны двое детей, дача, кружки и тонкая душевная организация. У меня же — отличный кроссовер «Мазда», на котором я езжу на работу. Работа у меня в трех остановках на метро, детей пока нет. Вывод напр