Муж ввёл раздельный бюджет и теперь я должна кормить себя сама.

Я написала в семейный чат, где были все родственники и раскрыла его переводы
Я смотрела на остывшую яичницу и чувствовала, как где-то под рёбрами закипает тяжёлая, густая злость. Сковорода давно остыла, жир застыл белыми разводами, хлеб в тостере превратился в сухарь. Я сидела за кухонным столом уже сорок минут, хотя встала в семь, чтобы успеть приготовить завтрак до его ухода. Он вышел из спальни в половине восьмого, бросил взгляд на тарелку, поморщился и сказал, что не голоден.
— Ты же вчера сказал, что хочешь яичницу с беконом, — напомнила я, хотя голос прозвучал глухо. Я разговаривала сама с собой, потому что он уже надевал ботинки в прихожей.
— Хотел, — донеслось оттуда. — Но сейчас нет. Слушай, у меня сегодня тяжёлый день, я не хочу начинать его с разборок.
Я не стала говорить, что разборки начались не сегодня и не вчера. Они начались два года назад, когда он впервые произнёс слово «раздельный бюджет». Тогда это звучало красиво: «европейский подход», «финансовая зрелость», «каждая женщина должна быть самостоятельной». Я тогда ещё улыбалась, дура, думала, он заботится о моём развитии. Он говорил, что мы будем как современная пара — у каждого свои деньги, свои счета, а общие траты делим пополам.
Пополам.
Я работаю на себя, беру заказы по переводам и текстам. Доход плавает: месяц есть, месяц нет. Он — начальник отдела в строительной фирме, стабильная зарплата, премии, плюс подработки на стороне. В первые полгода после введения раздельного бюджета я ещё пыталась тянуться за ним, но быстро поняла, что это гонка с заранее известным финалом. Моя «половина» за коммуналку, продукты, бензин и прочее съедала почти всё, что я зарабатывала. А он в это время откладывал, покупал себе дорогие вещи, менял машину.
Я вспомнила, как вчера вечером он сидел за этим же столом, листал что-то в телефоне и между делом бросил:
— У меня через две недели день рождения. Я забронировал столик в «Провансе».
— В каком «Провансе»? — переспросила я, хотя знала, о каком ресторане речь. Там средний чек на человека — пять тысяч.
— В том, где мы были с ребятами в прошлом году. Ты помнишь.
— Денис, у меня нет пяти тысяч на твой день рождения. У меня вообще сейчас нет лишних денег. Мне через месяц рожать, я не взяла заказов, потому что…
Он отложил телефон и посмотрел на меня так, будто я сказала, что земля плоская.
— А при чём тут мои деньги? Ты же работаешь.
— Я не работаю уже две недели, потому что срок большой, врачи сказали…
— Аня, — он перебил меня ровным, спокойным голосом, которым, наверное, разговаривал с подчинёнными, — мы договаривались. У каждого свой бюджет. Я не требую, чтобы ты оплачивала мои хотелки. Но и ты не требуй, чтобы я оплачивал твои. Если ты не можешь себе позволить поужинать в ресторане в день рождения мужа — ну, извини, это твои трудности.
Я тогда промолчала. Просто встала, убрала свою кружку в мойку и ушла в спальню. Он не пошёл за мной. Он вообще редко ходит за мной, когда я ухожу. Ему проще сделать вид, что ничего не случилось.
А сегодня утром я встала и всё-таки приготовила эту яичницу. Потому что надо же как-то держаться за привычный порядок. Потому что если я перестану готовить, убирать, стирать и пытаться быть хорошей женой, то кем я тогда буду? Просто беременной женщиной, у которой нет денег и нет мужа, который хочет её содержать.
— И ещё, — он уже стоял в дверях кухни, застёгивая запонку на рукаве. Я даже не заметила, когда он вернулся из прихожей. — Коляску надо покупать. Я нашёл хороший вариант, скину тебе ссылку. Стоит двадцать две тысячи. Твоя половина — одиннадцать.
Я подняла на него глаза. Он стоял в белой рубашке, свежий, выбритый, с гелем в волосах. Красивый. Умный. Успешный. И такой чужой.
— Денис, у меня нет одиннадцати тысяч.
— А куда делись твои сбережения? Ты же говорила, что копила.
— Я копила на декрет. Я их уже потратила на анализы, на лекарства, на одежду, потому что в моей старой одежде я уже не помещаюсь. И на продукты, между прочим, тоже.
— Аня, мы договаривались.
— Да знаю я, что мы договаривались! — мой голос сорвался, и я сама испугалась этого звука. В горле пересохло, живот напрягся, и я машинально положила ладонь на бок, чувствуя, как там шевелится ребёнок. — Я не могу больше. Я не могу делить пополам всё, что не делится. Ты зарабатываешь в пять раз больше меня, но при этом требуешь, чтобы я платила за коляску для твоего же ребёнка, за твой день рождения, за…
— Не ори, — он сказал это спокойно, даже лениво. — Ты сама согласилась на раздельный бюджет. Я тебя не заставлял.
— Ты сказал, что это условие для продолжения отношений.
— Ну и что? Ты согласилась. Никто тебя не держал.
Он сказал это и вышел. Я слышала, как хлопнула входная дверь. Потом тишина. Такая густая, что можно резать ножом.
Я сидела неподвижно, сжимая край стола. В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Я смотрела на застывший жир на сковороде и думала о том, что ещё год назад я была другой. Я смеялась, строила планы, верила, что мы команда. А теперь я просто предмет. Функция. Беременная женщина, которая должна сама себя кормить и при этом оплачивать половину чужого праздника.
Ребёнок снова толкнулся, и я выдохнула. Спокойно. Нельзя нервничать. Врачи сказали, давление скачет, если буду нервничать — положат на сохранение. А на сохранение тоже нужны деньги. Даже лежать там я буду за свой счёт.
Я встала, убрала тарелку в холодильник, вымыла сковороду. Потом прошла в спальню. На тумбочке у кровати Дениса лежал его телефон. Он его забыл. Такое иногда случалось, когда он торопился. Обычно я даже не смотрела в сторону его вещей, но сегодня что-то меня дёрнуло.
Телефон лежал экраном вверх. Экран погас, но загорелся снова, когда я прошла мимо — пришло уведомление.
Я не хотела смотреть. Честно. Я даже отвернулась, прошла к своей тумбочке, взяла пузырёк с витаминами. Но телефон снова пиликнул, и я бросила взгляд на экран.... читать полностью