Ольга М.(автор историй)

Ирочка, значит, снова за бумажками сидит. Господи, ну что за работа такая — патентовед. Это вообще кто? Это вообще зачем? Инна Геннадьевна — золовка, старшая сестра мужа — произнесла это громко, с удовольствием, прямо за праздничным столом. На день рождения свёкра. Когда все слышат. — Ир, ну ты сама-то понимаешь, что занимаешься какой-то ерундой? — продолжила она, накладывая себе салат. — Серёжа нормально зарабатывает, дом есть, дети есть. Ну займись чем-нибудь полезным. Борщ свари, в конце концов. Ира подняла голову от тарелки. Улыбнулась. Промолчала. Вот и ладно. Они познакомились с Серёжей одиннадцать лет назад, на студенческой конференции по промышленному праву. Ира тогда была на пятом курсе, Серёжа — на третьем факультета технологий. Она делала доклад про защиту изобретений в химической промышленности. Он сидел в первом ряду и смотрел так внимательно, что она несколько раз сбивалась. После конференции подошёл и сказал: — Вы знаете, я три года пытался запатентовать одну штуку. Уже

— Убирайся из моего дома, — Валентина Петровна говорила тихо, почти шёпотом, и от этого было ещё страшнее. — Ты здесь никто. Никто и звать никак. За столом сидели гости — человек двенадцать, не меньше. Юбилей свёкра, семьдесят лет, белая скатерть, хрустальные рюмки. Все смотрели в тарелки. Марина не пошевелилась. Взяла вилку. Положила обратно. — Хорошо, мама, — сказала она ровно. — Поговорим позже. Муж Костя сидел напротив и изучал узор на скатерти. Они познакомились одиннадцать лет назад на корпоративе строительной компании, где Марина работала юрисконсультом. Костя пришёл с приятелем, был громкий, весёлый, заказал всему столу шампанское и смотрел на неё так, будто в зале больше никого не было. — Ты юрист? — удивился он. — Настоящий? — Настоящий, — подтвердила Марина. — Диплом и всё такое. — И не страшно? Там же всё серьёзно, документы, суды... — Не страшнее, чем жить, — ответила она, и он засмеялся. Через год они поженились. Марина тогда как раз получила специализацию по семейному п

— Мариша, ну ты же понимаешь, — Жанна обвела всех за столом блестящими глазами, — мы одна семья. Зачем каждый в свою копилочку тащит? Давайте по-человечески — общий счёт, общий бюджет. На подарки детям, на праздники, на ремонт у мамы. Справедливо же? Марина Сергеевна поставила чашку на блюдце. Тихо. Аккуратно. Как всегда. Свёкор Геннадий Петрович крякнул одобрительно. Свекровь Тамара Ильинична закивала — она вообще кивала на всё, что предлагала старшая дочь. Стёпа, муж Марины, пожал плечами — мол, а что такого, пусть будет. Младший брат Стёпы, Лёшка, промолчал, но его жена Катюша тоже кивнула — робко, опустив глаза, как делала всегда, когда Жанна выступала. — Давайте, — сказала Марина. — Если всем удобно. Жанна, старшая сестра Стёпы и Лёшки, сияла. Она вообще часто сияла, когда добивалась своего. Улыбка у неё была красивая — широкая, уверенная, с ямочкой на левой щеке. Такой улыбкой можно продавать мебель, уговаривать начальство и управлять семьёй. Жанна делала все три. — Вот и славно!

— Где Тёмка?! Женя бросила сумку прямо у порога, даже не разувшись. В квартире стояла тишина — та самая, неправильная, от которой сводит горло. Ни мультиков из комнаты, ни топота маленьких ног, ни привычного «мааам, смотри!» Славик сидел на кухне. Чашка перед ним, чай давно остыл. Глаза в стол. — Слав. Где наш сын? — Мама забрала, — выдавил он. — В Покровку. Подышать воздухом. Ты же сама говорила, что в городе пыльно... — Я говорила?! Я говорила «подышать воздухом»?! — Женя почувствовала, как пол уходит из-под ног. — Мы не договаривались. Я не разрешала. Славик, ему три с половиной года! — Мам сказала, что на пару дней. Деревенское молоко, свежий воздух... Жень, ну что такого-то... Женя схватила телефон. Набрала свекровь. Гудок, второй, третий — «Абонент временно недоступен». Руки дрожали. Но в голове уже включился тот самый режим — тот, который включается на смене, когда поступает вызов. Собраться. Думать. Действовать. Они познакомились со Славиком семь лет назад, в Нижнеозёрске. Женя

— Зинаида Петровна, а вы в курсе, что у вас в квартире ещё один зарегистрированный появился? — Людочка из паспортного стола смотрела на меня поверх очков, и в её голосе звучало что-то такое... сочувственное. Осторожное. Я стояла у окошка с обычной справкой — нужна была для поликлиники. Плановая бумажка. Ничего особенного. Забежала в обеденный перерыв, думала — пять минут. — Как это — ещё один? — я даже не сразу поняла. — Нас трое: я, муж и Дашенька. Людочка развернула ко мне монитор. И вот тут у меня выписка из рук и выпала. Прямо на серый казённый пол, под ноги, к батарее. Четвёртой строчкой значилась Раиса Константиновна Горюнова. Золовка моя. Райка. Я подняла бумагу и перечитала ещё раз. И ещё. Буквы не менялись. Дата регистрации — девятое марта. Два месяца назад. Основание — заявление собственника. Горюнов К.Д. Костя. Мой муж. Подал заявление. Без моего ведома. Прописал свою сестру в нашей квартире. — Людочка, — говорю тихо, — спасибо. Мне хватит. Вышла на крыльцо, села на лавочку

— Гелечка, а что это за Панова Кристина Игоревна в выписке по нашему участку? — Геля медленно положила телефон на стол и посмотрела на Вадима. Муж побледнел. Потом быстро взял себя в руки, усмехнулся, отхлебнул чай из любимой кружки с надписью «Лучший папа». — Какая выписка? Ты чего выдумываешь на ночь глядя? — Вадим. Я — риелтор. Я каждый день смотрю Росреестр. Ты правда думал, что я не замечу? Он поставил кружку. Посмотрел в окно, где мелкий октябрьский дождь стучал по карнизу. И промолчал. Познакомились они двадцать три года назад, в Рязани, на дне рождения у общего знакомого Лёшки Горелова. Лёшка тогда снимал комнату в коммуналке на Первомайской, и весь праздник уместился на восьми квадратных метрах: стол, пять табуреток, магнитофон на подоконнике и торт, который испекла Лёшкина соседка тётя Клава. Геля тогда только устроилась в агентство недвижимости «Домашний очаг» — худенькая, с короткой стрижкой, в смешном клетчатом пиджачке, который ей казался ужасно деловым. Она жутко стесня

— Мамочка, а где мой слоник? — Кирюша стоял посреди комнаты в пижамке с динозаврами и крутил головой по сторонам. — Он был вот тут. И машинки были тут. И Лего... Марина замерла в дверном проёме детской. Полки — пустые. Ящик для игрушек — пустой. Коробка с конструктором — исчезла. Кукольный домик Полинки, который они с мужем собирали два вечера подряд, ругаясь на инструкцию мелким шрифтом и смеясь над кривыми стенками, — испарился. — Полина, ты брала что-нибудь? — крикнула Марина в коридор. Пятилетняя дочка прибежала из кухни, увидела голые полки и тут же расплакалась. Громко, навзрыд, как умеют плакать только дети, у которых отняли целый мир. — Мои куколки! Мамааа! Где мои куколки?! Марина присела, обняла обоих, прижала к себе. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно на весь подъезд. Она уже знала ответ. Знала, но не хотела верить. Из кухни послышался спокойный голос Зинаиды Павловны: — Чего разоралась? Всё на помойке, где и положено. Баловство одно. Дети должны книжки читать, а

— Это кто? — Галя стояла в дверях собственной комнаты и не узнавала ничего. На её кровати сидела незнакомая женщина в махровом халате, листала журнал и пила чай из Галиной чашки с васильками. На подоконнике стоял чужой кактус. На стуле висело чужое полотенце. И пахло чужими духами — приторно, сладко, как в парфюмерном отделе универмага. — А вы Галина, наверное? — женщина подняла глаза. — Зинаида Павловна предупреждала, что вы можете заглянуть. Но комната оплачена до конца месяца, так что вы уж подождите, пожалуйста. Галя прислонилась к дверному косяку. Ноги стали ватными. Она только три часа назад выписалась из больницы, где пролежала шесть недель после операции. Доехала на автобусе, потому что такси казалось расточительством. Поднялась на четвёртый этаж, задыхаясь на каждом пролёте. Открыла дверь своим ключом — и вот. — Подождите, — тихо повторила она. — Вы сказали — оплачена? Галя выросла в Бийске, в маленьком домике возле речки. Отец, Василий Степанович, работал токарем на заводе,

— Это что такое? — Галина подняла сложенный вдвое листок, выпавший из старого ежедневника Зинаиды Павловны. — Серёж, иди сюда. Быстро. Серёжа заглянул из кухни, вытирая руки полотенцем. — Что случилось? — Читай, — она протянула ему бумагу, и голос её стал таким, каким бывает, когда человек ещё не верит в то, что видит. — Читай внимательно. Серёжа взял листок, пробежал глазами. Побледнел. — Это же... справка о регистрации. Тётя Валя? Прописана в нашей квартире? — Именно. Твоя мать прописала свою сестру в нашей квартире. Без нашего ведома. Без нашего согласия. — Галина села на край дивана. Руки тряслись. — За нашими спинами, Серёжа. А ведь начиналось всё так мирно. Даже красиво, если вспоминать. Галина Дорошева выросла в Ельце, в маленьком доме на улице Мичурина, где мама Татьяна Ивановна варила абрикосовое варенье в медном тазу, а папа Владимир Петрович чинил соседям всё подряд — от утюгов до велосипедов. Семья была небогатая, но тёплая. Галинка росла тихой, учила уроки за обеденным сто

— Зина, ты дома? Зина! Стук был такой, будто Валентина Степановна собиралась вышибить дверь. Зина вытерла руки о полотенце, убавила огонь под кастрюлей и пошла открывать. — Валентина Степановна, что случилось? Соседка стояла на площадке, прижимая к груди телефон, как вещественное доказательство. — Зиночка, ты только не падай. Я тебе сейчас покажу кое-что. Вот, гляди. На экране — фотография. Знакомые голубые шторы, знакомый диван с подушками-ромашками, знакомая кухня с зелёным фартуком. Их квартира на Садовой. Та самая, которую Зина с Костей получили от его матери, Раисы Георгиевны, три года назад — «чтобы было куда внуков привезти на каникулы». — Это же… это наша квартира, — Зина почувствовала, как холодеют пальцы. — Откуда это? — Я внучке билеты в Петербург искала. А она мне — мол, бабуля, давай не в гостиницу, а через приложение. Дешевле. И представь, набираю район, а тут — ваша кухня. Я ж эти шторы помню, мы их вместе с твоей свекровью выбирали в «Леруа». Зина взяла телефон. Объявле