Мать жениха пришла знакомиться в мою квартиру. После ужина она никак не уходила, расположилась на диване. Я уже вымыла посуду и включила телевизор в гостиной, но она выключила его со словами: «Иди в свою комнату. Теперь эта гостиная — моя». Жених промолчал. Тогда я мило улыбнулась и ответила так, что старуха ОЦЕПЕНЕЛА.…Алина поправила шелковую подушку цвета топленого молока на строгом сером диване, ощущая прохладную гладкость ткани. Этот вечер должен был стать знакомством, но воздух уже наполнялся напряжением. Дмитрий позвонил внезапно: его мать, Валентина Петровна, решила заглянуть прямо сейчас, оценить квартиру.
Она вошла без улыбки, в строгом пальто, и сразу прошла в гостиную, не разуваясь. Взгляд ее скользнул по стенам, мебели, шторам — ревизорский, неприветливый. С порога взяла подушку двумя пальцами, брезгливо отложила в угол и водрузила свою тяжелую сумку на диван, как флаг на завоеванной территории. Дмитрий отвел глаза, сделав вид, что ничего не заметил.
Ужин прошел в гнетущей атмосфере. Отбивные оказались суховатыми, квартира — не своей, а банковской, легкой. Валентина Петровна говорила монотонно, о своей выстраданной жизни, о справедливости. Дмитрий поддакивал, ковыряя в телефоне. После она расположилась на диване, достала из сумки тапочки, переоделась в халат и включила телевизор, словно хозяйка.
Алина вымыла посуду, вернулась и переключила канал на тихую музыку природы. Валентина Петровна вскочила, нажала кнопку выключения и повернулась, дыша злостью: «Иди в свою комнату. Теперь эта гостиная — моя».
Жених промолчал, сгорбившись в кресле. Алина улыбнулась мило, спокойно, и ответила так, что старуха оцепенела…читать полностью
Подслушав ночью разговор свекрови, Надежда забрала сына и уехала в глушь
Холодный дубовый паркет неприятно холодил босые ступни. Надежда тихо шла по длинному коридору просторной московской квартиры, аккуратно придерживая рукой пустой стеклянный стакан. Горло пересохло от духоты, хотелось просто выпить прохладной воды из фильтра на кухне.
Она почти миновала массивные двери кабинета, когда сквозь узкую щель донесся приглушенный голос. Тамара Юрьевна, ее властная свекровь, с кем-то тихо ворковала по телефону. Надежда замерла у стены.
На антикварных напольных часах в гостиной светились стрелки — половина третьего ночи. Кому могла звонить женщина, которая обычно отправлялась в спальню строго по расписанию, предварительно выпив свой травяной сбор?
— Илюша, мальчик мой, наберись терпения, — доносился из полумрака бархатный, почти театральный шепот Тамары Юрьевны. В тишине было слышно, как она размешивает ложечкой сахар в фарфоровой чашке. — Все идет в точности так, как мы обсуждали.
Надежда изо всех сил сжала стеклянный стакан. Дыхание перехватило так, словно из легких разом выкачали весь воздух. С кем она говорит? О каком Илюше идет речь? Ведь Илья, ее муж, ушёл из жизни полгода назад.
— Карина тоже ждет не дождется, — продолжала свекровь, слегка понизив тон. — Мы найдем способ доказать, что Надька никудышная мать. Оформим нужные бумаги, выплатим ей отступные, и она уедет обратно в свою провинцию.
— А вы с Кариночкой будете воспитывать чудесного, здорового мальчика. Нашу родную кровь. Потерпи еще немного, пока она кормит его, это важно для иммунитета. Скоро ты сможешь вернуться официально.
Надежда медленно попятилась назад, стараясь ступать на самый край ковровой дорожки, чтобы не скрипнула ни одна половица. Ноги стали ватными. Ее муж жив. Илья все это время где-то прятался, ожидая, пока она выносит и родит ребенка.
Тот пасмурный январский день, когда ей сообщили тяжелую весть, до сих пор стоял перед глазами мутной пеленой. Илья уехал в сложную экспедицию на северные склоны. Опытная группа, лучшее снаряжение, но внезапный обвал перечеркнул всё.
Ей рассказывали об этом сухим языком. Нашли только часть экипировки. Поиски свернули из-за погоды. Надежда тогда просто потеряла сознание прямо в коридоре службы спасения. Тамара Юрьевна рыдала громче всех, промокая сухие глаза кружевным платком.
А после этого свекровь словно подменили. Из надменной дамы она превратилась в навязчивую, чрезмерно заботливую наседку. Она покупала самые дорогие смеси, заказывала коляски из Европы.
Окружила Надежду таким плотным кольцом опеки, что порой становилось трудно дышать. Молодая вдова списывала всё на тяжесть утраты. Думала, что нерожденный внук стал для пожилой женщины единственным светом в окошке.
Но это был расчет. Бесплодная дочь маминой подруги, Карина, получила Илью, а Надежда должна была просто поставить им готового наследника. Живой товар, упакованный в пеленки.
Добравшись до своей спальни, молодая женщина прислонилась спиной к прохладным обоям. Рядом в красивой плетеной колыбели тихо сопел маленький Егор. Ему едва исполнилось два месяца. Темные кудряшки, пухлые щеки.
Отдать его? Этим лицемерным людям, готовым инсценировать собственный уход ради красивой картинки? В голове быстро созрел план. Она выросла не в тепличных столичных условиях.
Ее воспитывала тетя Зоя в небольшом карельском поселке. Тетя Зоя работала на старой лесопилке, от нее всегда пахло опилками и свежим ветром. Тетка учила ее: «Надя, если чуешь неладное, не жди, пока загорятся стены — уходи».
Не теряя ни минуты, Надежда достала с верхней полки шкафа две большие дорожные сумки. В первую полетели вещи Егора: теплые комбинезоны, подгузники, баночки с присыпками. Во вторую — ее собственные свитера и джинсы.
Никаких дорогих платьев, которые навязывала свекровь. Никаких украшений. Сбережения, которые она откладывала со своих фриланс-заказов еще до декрета, лежали в плотном конверте на дне сумочки...
Продолжение
Вся деревня Яблоневка плевала ей вслед. Богатый мельник Парамон Еремеев поклялся уничтожить её. А она — беременная, без мужа, без венца — отказывалась сдаваться
Лето в тот год выдалось душным, с тягучими закатами цвета малинового киселя. Данила Зорин, широкоплечий бондарь с руками, пропахшими дубовой стружкой, заканчивал последний венец нового дома на краю Яблоневки. Изба выходила ладная, на высоком подклете, с резными наличниками — не изба, а терем, всем на загляденье. Строил Данила для своей суженой, тихой и светлой Таисии Луговой, которую в деревне чаще звали просто Таюшкой.
— К Успению обвенчаемся, Таюшка. Батюшка в Новограде уже и в книгу нас записал, — говорил Данила, блестя потным лбом, и забивал последний костыль в дверной косяк. — Свадьбу сыграем на всю округу. Пусть все видят, какая у бондаря невеста. Не жена, а голубица.
Таисия подошла неслышно, принесла в берестяном туеске холодного квасу, хлеба с солью и пучок лесной земляники. Данила принял туесок, а вместе с ним — на мгновение — её прохладные пальцы, и задержал в своей широкой ладони. Девушка залилась румянцем. Она и впрямь была как голубица — светловолосая, с прозрачными серыми глазами, в которых словно застыла лесная речка Светлая. Рядом с кряжистым Данилой они смотрелись до странности правильно, будто две половины одного целого: он — земля, она — вода.
Никто не сомневался в их счастье. Даже завистники молчали, потому что любовь Данилы и Таисии была такой чистой, что к ней боялись прикоснуться дурным словом. Все, кроме одного человека.
Парамон Еремеев, мельник на реке Светлой, давно положил глаз на Таисию. Был он мужик справный, при деньгах, держал две лавки в Новограде и одну на ярмарочной площади, торговал мукой и зерном, носил сапоги из тонкой кожи и кафтан с серебряными пуговицами. И вдовел уже третий год. В его понимании Таисия должна была с благодарностью принять его ухаживания, а вместо этого выбрала нищего бондаря с золотыми руками, но пустым кошельком. Такого оскорбления Парамон снести не мог.
На вечерках он не раз подходил к ней с нарочитой щедростью — совал пряники, цветные ленты, однажды даже серебряный гребень с бирюзой. Таисия отступала на шаг и тихо отвечала:
— Благодарствую, Парамон Савельич, только невместно мне подарки от чужого мужчины принимать. Я Даниле слово дала.
— Слово — не камень, об него споткнуться можно, — попробовал усмехнуться мельник. — А я бы тебя в шелка одел, в злате бы ты у меня ходила. Подумай, дура.
Таисия ничего не ответила, лишь опустила голову и ушла в тень ракит. А Парамон запомнил. И затаил злобу, которая в тот момент начала превращаться в нечто темное и бесповоротное.
Осень подкралась неожиданно, а с ней пришли и перемены. В Яблоневку из Новограда нагрянул урядник Никодим Крутов, мужчина с тяжелым, словно из сырой глины слепленным лицом и водянистыми глазами навыкате. Собрали сход у старостиной избы. Никодим долго читал бумагу, из которой следовало: по государеву указу надобно поставить в губернии две тысячи подвод для армейского обоза, идущего к южным границам, а с каждой волости взять людей в обозные работники на три года. Срок немалый, но всё же не четверть века. Мужики зароптали — уборочная только-только закончилась, как тут бросать хозяйство?
Данила стоял в толпе и чувствовал на себе липкий взгляд Парамона. А потом случилось то, чего никто не ожидал. Урядник, сверившись с бумагой, назвал три имени: Фома-кузнец, Герасим-пастух и… Данила Зорин.
— За что меня-то? — вырвалось у бондаря. — Я не последний в деревне, но по какой очереди?...читать полностью
Я пришла домой в обед. Муж был в ванной с соседкой. Я заперла дверь и позвонила её мужу: «Подойди срочно. Тебе стоит это увидеть».
В тот вторник мне было 34. Мы жили в таунхаусе под Москвой, с соседями дружили — особенно с Кариной, её мужем Леонидом и детьми.
Утро началось обычно. Максим работал из дома. «Увидимся вечером», — сказал он на прощание. Но я заметила, что он странно смотрит в телефон. К обеду линия была занята. Я забыла папку и вернулась.
У крыльца стояла машина Карины — не на своём месте. В доме тишина, хотя обычно играет музыка. Кроссовок соседки у двери нет. Из спальни слышен шум душа и шёпот.
Я поднялась наверх. Дверь ванной приоткрыта. Внутри два голоса: один уговаривает развернуться и уехать, другой говорит: «Хватит. Надо знать правду».
Я открыла дверь и увидела… Продолжение
— Наташа случайно увидела, как её зять подкладывает что-то в сумку дочери. «Сама виновата, довела меня», — прошипел он.
Наташа задержалась в прихожей дольше обычного. Она пришла проведать дочь, Катю, и застала странную картину: зять, Виктор, стоял у открытой сумки Кати и что-то быстро в неё засовывал. Краем глаза Наташа заметила блеск фольги — блистер от таблеток.
— Ты чего это делаешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Виктор вздрогнул, обернулся. Лицо его на миг исказилось, но он тут же натянул улыбку.
— Да вот, витаминки ей положил, — сказал он, отступая от сумки. — Она постоянно забывает пить. Сама виновата, довела меня ты.
Последние слова он процедил сквозь зубы, глядя куда-то в сторону, и Наташа почувствовала холод. Что-то было не так. Витамины? С каких пор этот человек, который всегда ворчал на Катю за любые траты, вдруг стал о ней заботиться?
— Катя дома? — спросила Наташа, снимая пальто.
— В спальне, отдыхает, — бросил Виктор и скрылся на кухне.
Наташа прошла в комнату дочери. Катя сидела на кровати, обхватив руками колени. Вид у неё был измученный: бледная, под глазами синяки, волосы тусклые.
— Мам, привет, — слабо улыбнулась она. — Что-то я совсем расклеилась. Голова кружится, слабость.
— Ты к врачу ходила? — Наташа присела на край кровати, взяла дочь за руку. Рука была холодной и влажной.
— Была неделю назад. Сказали — переутомление, прописали витамины. — Катя зевнула. — Но легче не становится. Наоборот, только хуже.
Наташа посмотрела на сумку, стоящую у двери. Вспомнила, как суетился Виктор. «Сама виновата, довела меня». Странные слова. И этот взгляд — испуганный, злой.
— Кать, а что за витамины тебе Виктор купил? — осторожно спросила она.
— А он купил? — Катя удивилась. — Не знаю. Он вообще в последнее время какой-то нервный. На меня срывается, говорит, что я его довожу. А я ничего такого не делаю. Работаю, готовлю, убираю. Устаю просто.
Наташа промолчала. В голове билась тревожная мысль. Она вспомнила историю своей соседки, у которой невестка попала в больницу с отравлением. Тоже «витамины». Тоже муж заботливый.
— Катенька, дай-ка я посмотрю, что он тебе в сумку положил.
— Да мам, ерунда, наверное. — Но Катя послушно кивнула.
Наташа подошла к сумке, расстегнула боковой карман. Внутри лежал блистер с таблетками — без упаковки, без названия. Просто белые круглые пилюли.
— А коробка где? Инструкция?
— Не знаю. Виктор сказал, что это новый комплекс, очень дорогой. Сам купил. — Катя пожала плечами. — Я пока не пила, только сегодня собиралась начать.
У Наташи внутри всё похолодело. Она аккуратно вытащила одну таблетку, завернула в салфетку и спрятала в карман.
— Слушай, не пей их пока. Давай я завтра схожу в аптеку, узнаю, что это.
— Мам, ну ты чего? — Катя нахмурилась. — Виктор старался, а ты не доверяешь.
— Просто хочу убедиться, что это безопасно, — мягко сказала Наташа. — Ты же знаешь, я переживаю.
Она пробыла у дочери ещё час, пила чай, слушала Катины жалобы на усталость и бессонницу. Виктор не выходил из кухни, делал вид, что занят. Но Наташа чувствовала его взгляд — тяжёлый, настороженный.
Когда она уходила, он вышел проводить.
— Ну что, наговорились? — спросил он с кривой усмешкой. — Настроили дочь против меня?
— Никто не настраивает, — ответила Наташа спокойно. — Просто я переживаю. Катя плохо выглядит.
— Она просто устаёт, — отрезал Виктор. — У неё работа нервная. Я о ней забочусь, между прочим. А вы, тёща, вечно лезете не в своё дело.
Наташа ничего не ответила. Она вышла на улицу, села в машину и долго сидела, глядя на тусклый свет в окнах дочери. Потом достала телефон и набрала номер старой подруги, которая работала фармацевтом.
— Тань, привет. Сможешь завтра определить, что это за таблетка?
— Легко. Приноси.
Утром Наташа приехала в аптеку. Таня взяла таблетку, рассмотрела, понюхала, потом скрылась в подсобке. Вернулась через десять минут с белым лицом... Продолжение
В 1941-м ее опозорили немцы, бабка велела утопить ребенка. Вышла замуж за того, кого звала “хряком”, и отомстила всей деревне с её грязными сплетнями, взяла свою судьбу за глотку, пока все прятались по погребам...
В селе, что приютилось среди бескрайних полей и тихих перелесков, жила-была девица, чья красота казалась явлением из иного мира. В округе все девушки были милы и скромны — русокосые, светлобровые, с лицами, будто озаренными мягким северным солнцем. Ариадна же была иной. Стройная, высокая, она парила над сверстницами, словно молодая береза над полевыми цветами. Её волосы отливали глубоким крылом воронья, кожа хранила легкий, теплый оттенок загара, а глаза… Глаза поражали — цвета молодой лесной листвы, таинственные и глубокие.
Растила её бабка Агафья, женщина строгих правил и нелегкой судьбы. Соседки, засматриваясь на расцветающую внучку, частенько вздыхали:
— Красавица у тебя растет, Агафьевна! Загляденье!
— Красота — не баба, хлебом не накормит, — отрезала старуха, хмуря седые брови. — Высоченная, чернявая, не нашей породы. Глазища-то словно чужие.
Сердце Агафьи сжималось от странной тревоги, будто эта диковинная красота была предвестником беды. Но жизнь брала своё. К шестнадцати годам Ариадну осаждали вздохи и взгляды. Среди ухажеров был и Федор Мельников, агроном из соседнего хозяйства, парень добрый и работящий. Однако его робкое внимание девица встречала колкостями и насмешками.
— И чего к нему липнешь? — ворчала бабка. — Парень стоящий, не чета нашим озорникам. Проказничаешь, одна останешься!
— Батюшка, да он мне по плечо, — отвечала Ариадна, и смех её звенел, как хрустальный колокольчик. — А нос — словно пуговица на широком лице. Не пара мы.
— Ох, непутевая! — качала головой Агафья, прятая невольную улыбку. И правда, нос у Федора был курносый, придававший его простому лицу трогательное выражение.
Ариадна отмалчивалась, хотя от природы язык у неё был острый. Она знала: не жаловала её бабка. Вспоминался давний разговор, подслушанный в детстве. Тетка Марфа, младшая дочь Агафьи, просила у матери серьги с зеленоватым самоцветом — единственное наследство покойной матери Ариадны.
— Матушка, отдай мне эти камушки. На что они сироте? Вещица богатая, под нее наряд нужен, а у меня платье новое.
— Молчи, Марфушка. Негоже у сироты последнее забирать. Какой бы ни была её мать, а внучка она мне, кровная.
— Кровная ли? — вполголоса усомнилась тётка. — Глаза-то у неё диковинные, не наши. Шелка черного в роду нашем не водилось.
Тогда, в детской душе, впервые поселилось смутное понимание. А повзрослев, Ариадна сложила разрозненные обрывки фраз в целую историю.
Её отцом считался Сергей, старший сын Агафьи. Работал он на дальних лесозаготовках, где и повстречал девушку по имени Лидия. Была она из образованных, из семьи, что до революции принадлежала к мелкопоместному дворянству. Полюбили друг друга. Когда Сергей заговорил о женитьбе, Агафья воспротивилась: не пара сыну гулящая дворяночка! Но Сергей стоял на своём. Вскоре выяснилось, что Лидия ждет ребенка. Свадьбу отложили до возвращения Сергея с очередной вахты. Но он не вернулся — бревно-перевертыш настигло его в глухой тайге.
Лидия, убитая горем, осталась в доме свекрови. Родила дочь легко, но словно все силы свои вложила в это рождение. Подняться с постели уже не смогла. Сельский лекарь лишь разводил руками, шепча Агафье о «голубой хилой крови». Агафья, следуя нелепому совету, заставляла невестку подниматься, кричала, что та притворяется. И в одно утро Лидия, почувствовав небывалую легкость, подошла к колыбели.
— Смотри, свекровушка, — прошептала она. — Глазёнки у неё, как у моей матери, зелёные. И серьги те бабушкины ей носить. Я-то на мать внешне не пошла, а она — вылитая бабушка.
Не успела Агафья ответить, как Лидия, пошатнувшись, рухнула на пол..... читать полностью
Фильтр
загрузка
Показать ещёПравая колонка