100 полезных идей

После первой брачной ночи, мне позвонили из ЗАГСа и сказали что я должна срочно приехать к ним и мужу нельзя ничего говорить. Екатерина проснулась с ощущением лёгкости и счастья — минувшая ночь навсегда изменила её жизнь. Рядом мирно спал муж, и она невольно улыбнулась, осторожно поправив прядь волос, упавшую ему на лоб. В этот момент тишину комнаты разорвал резкий звонок телефона. Она взяла трубку, стараясь не разбудить супруга. Голос на том конце провода был официальным и бесстрастным: — Екатерина Дмитриевна? Вам необходимо срочно приехать в ЗАГС. Ни в коем случае не сообщайте об этом вашему мужу. Екатерина замерла. В груди зашевелилась тревога, но она лишь тихо спросила: — Что случилось? Объясните, пожалуйста… — При личной встрече, — отрезали в трубке. — Чем быстрее вы приедете, тем лучше. Положив телефон, Екатерина несколько минут сидела неподвижно, пытаясь унять дрожь в руках. Что могло произойти? Неужели какая‑то ошибка в документах? Или кто‑то подал заявление на развод без её ведома? Она не стала додумывать, быстро оделась и, оставив записку «Уехала по срочному делу, скоро вернусь», вышла из квартиры. Дорога до ЗАГСа показалась бесконечной. Екатерина то и дело поглядывала на экран телефона — не позвонил ли муж, не забеспокоился ли. В голове крутились десятки вопросов, но ни на один не находилось ответа. В ЗАГСе её провели в кабинет к сотруднице, лицо которой не выражало ничего, кроме профессиональной сдержанности. Та молча протянула Екатерине папку с документами. Девушка пробежала глазами по строкам — и кровь отхлынула от лица. В графе «семейное положение» значилось...продолжение тут... 

— Я заблокировал все твои карты. Теперь каждый рубль будешь просить у меня! — заявил муж. Утром он увидел своего нового начальника. Квартира на шестнадцатом этаже тонула в мягком свете подвесных светильников. За большими окнами открывался вид на ночной город, но Андрей смотрел не на него, а на экран своего телефона. Он сидел во главе длинного стола из темного дерева, где минуту назад закончился ужин. Вера убирала тарелки. — Я заглянул в наше приложение, — сказал Андрей, не поднимая головы. — Откуда перевод на двести тысяч? Вера замерла с тарелкой в руках. Она знала, что этот разговор рано или поздно случится. Мать лежала в больнице, операция требовала денег, а просить у Андрея — значило выслушивать его рассуждения о том, что она слишком много тратит на родственников, которые «не умеют зарабатывать». — Маме нужна операция, — тихо ответила Вера. — Я перевела из тех средств, что лежали на моем счете. — На твоем счете? — Андрей отложил телефон и посмотрел на жену с усмешкой. — Вера, эти деньги заработал я. И я решаю, на что их тратить. Твоя мать прекрасно может подождать или обратиться в государственную клинику. — Ты же знаешь, в государственной очереди на полгода. Ей нельзя ждать. — Это не моя проблема. Андрей взял телефон снова, открыл банковское приложение и несколько раз нажал на экран. Его лицо оставалось спокойным, даже отстраненным, словно он менял настройки бытового прибора. — Я заблокировал все твои карты, — произнес он ровным голосом. — Теперь каждый рубль будешь просить у меня. Он поднял глаза и встретился с взглядом Веры. В ее глазах не было ни слез, ни злости. Только удивление, быстро сменившееся тем холодным спокойствием, которое он видел у нее редко. — Как скажешь, — ответила Вера и унесла тарелки на кухню. Андрей ожидал скандала, криков, битья посуды. Он мысленно приготовил аргументы о том, кто в этом доме главный добытчик, о том, что она уже три года не работает, а занимается своими художествами, которые не приносят копейки. Но Вера молчала. Он слышал, как она гремит посудой на кухне, а потом звук воды в мойке. Он прошел в спальню, чувствуя странную пустоту вместо победы. Разделся, лег. Вера не пришла. Он слышал, как она ходит по гостиной, потом замерла у окна. Андрей закрыл глаза. Вера сидела на подоконнике в темноте, глядя на свой телефон. Приложение банка приветливо сообщало, что все карты заблокированы, а доступный остаток — ноль рублей. Она перевела взгляд на мольберт, стоявший в углу гостиной. На нем была неоконченная работа — портрет матери, начатый по памяти. Вера долго смотрела на холст, потом медленно сползла с подоконника и подошла к мольберту. Ее пальцы коснулись засохшей краски. Она не заплачет. Она не попросит. Найдет другой способ. Утром Андрей надел свой лучший костюм, затянул галстук и вышел из спальни. Вера уже не спала. Она сидела на кухне с кружкой чая, одетая в домашнее платье. Перед ней лежал ноутбук. — Доброе утро, — сказал Андрей, открывая холодильник. — Что на завтрак? — Не готовила, — ответила Вера, не поднимая глаз. — Можешь заказать доставку. Андрей поморщился. Он привык, что Вера встречает его с завтраком, даже если он уходит рано. Но сейчас он решил не придавать этому значения. Она дуется, перебесится. — Тогда я возьму кофе в машине, — бросил он и направился к выходу. — Андрей, — окликнула его Вера. Он обернулся. — Разблокируй хотя бы одну карту. Мне нужно купить продукты. — Скажешь список, я закажу с доставкой, — ответил он и вышел, хлопнув дверью. Вера закрыла ноутбук. Она весь вечер и утро искала вакансии. Художников с большим перерывом в стаже никто не ждал. Предлагали работу промоутером, продавцом, но она понимала, что с ее навыками и возрастом ей не светит ничего, кроме низкооплачиваемого труда. Она взяла телефон и набрала номер матери. — Мама, операцию придется отложить, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Вера, что случилось? — Ничего. Просто нужно немного подождать. Я найду деньги. Она не стала рассказывать про заблокированные карты. Ей было стыдно. Андрей подъехал к зданию своей компании — высокому стеклянному сооружению в деловом квартале. Он работал здесь директором по развитию уже семь лет. Здание знал как свои пять пальцев. Парковка, лифт для руководства, этаж четырнадцать. На ресепшене его встретила новая секретарша, которую он не видел раньше. — Андрей Петрович, вас просят подняться в кабинет генерального директора, — сказала она с неестественной вежливостью. — К собственнику? — удивился Андрей. — Он разве не в командировке? — Собственник сменился, — ответила девушка. — Вчера вечером подписали документы о слиянии. Новый генеральный ждет вас. Андрей нахмурился. Никаких слухов о слиянии не ходило. Он поднялся на этаж выше, прошел по коридору и постучал в дверь кабинета, который раньше принадлежал старому владельцу. — Войдите, — услышал он голос. Он вошел. За огромным стеклянным столом сидел мужчина лет сорока пяти, в простом, но дорогом костюме. Его лицо показалось Андрею смутно знакомым. Мужчина поднял глаза, и Андрей почувствовал холодок, пробежавший по спине. — Андрей Петрович, присаживайтесь, — сказал новый начальник. — Я Алексей Иванович, назначен управляющим. Приятно познакомиться. Андрей сел, пытаясь понять, откуда он знает это лицо. Невысокий лоб, цепкий взгляд, чуть прищуренные глаза. Где? Когда? — Вы меня не узнаете? — спросил Алексей Иванович с легкой улыбкой. — Пять лет назад, совещание в «Стройинвесте». Я представлял проект реорганизации логистики. Вы тогда сказали, что мой костюм дешевле вашего галстука, и предложили убраться из кабинета, пока я не испортил вам репутацию своим видом. Андрей вспомнил. Тот самый тихий экономист, которого он уволил по указанию тогдашнего собственника. Он тогда выставил его перед всеми, унизил, потому что мог. Тот ни слова не сказал, просто собрал бумаги и ушел. — Понимаю, — выдавил Андрей. — Это было давно. — Давно, — согласился Алексей Иванович. — Теперь я ваш новый начальник. И мы с вами поработаем. Но сначала я хочу обсудить ваш отдел. Показатели за прошлый квартал упали. Я вынужден пересмотреть систему бонусов. Андрей сжал подлокотники кресла. Он понял, что с этого дня его жизнь разделилась на до и после. Вернувшись домой, Андрей застал Веру за странным занятием. Она перебирала старые рамы и холсты в кладовке. — Ты чего? — спросил он, бросая ключи на тумбу. — Решила продать часть работ, — ответила Вера, не оборачиваясь. — В интернете можно выставить. — Продать? — Андрей усмехнулся. — Кому нужны эти мазни? Сиди дома, я сказал, буду давать тебе на расходы. — Ты сказал «каждый рубль просить», — напомнила Вера. — А просить я не умею. Она выпрямилась и прошла мимо него в гостиную. Андрей хотел сказать что-то резкое, но вспомнил сегодняшний разговор в кабинете, и слова застряли в горле. Он прошел в спальню и долго сидел в темноте, не зажигая света. Через три дня Вера пришла к нему, когда он сидел за компьютером. — Андрей, мне нужны деньги на проездной билет. И на краски. Она стояла у двери кабинета, прямая и спокойная. Андрей ощутил прилив злости — не на нее, а на себя, на Алексея Ивановича, на эту дурацкую ситуацию, когда он не мог наказать обидчика, но мог наказать жену.... читать полностью

Будущая свекровь требовала пышную свадьбу для сына и что бы я оформила дю кредит, пока ее собственный брат не рассказал нам кое-что о ней. Тот разговор случился за месяц до свадьбы, но я помню каждое слово, потому что после него у меня внутри что-то щёлкнуло и больше никогда не встало на место. Мы сидели на кухне в съёмной однушке на окраине. Кирилл пил чай с мятой, я перебирала бумаги для загса. За окном моросило, батарея грела еле-еле, и я куталась в его старый свитер, который пах пыльцой и стиральным порошком. Я тогда думала, что это и есть счастье: никакой показухи, только мы, только тишина и его рука на моей талии. Кирилл отставил кружку и сказал: – Мама звонила. Она хочет обсудить свадьбу. Я сразу напряглась. Не потому, что я против свекрови. Просто Светлана Павловна никогда не звонила просто так. Каждый её звонок был как маленькая проверка на прочность. – Что именно она хочет обсудить? – Ну, гостей, меню, платье. В общем, всё, – он пожал плечами, и это движение показалось мне слишком лёгким. – Мама сказала, что мы должны отметить как положено. Чтобы все запомнили. – Мы не можем себе позволить отметить как положено, – сказала я осторожно. – У нас на счету тридцать тысяч. И то, это я откладывала на новый холодильник. Кирилл поморщился. Он не любил разговоры о деньгах. Работал он менеджером в компании по продаже окон, получал чуть выше среднего, но каждый месяц уходил в минус из-за кредита за машину, который брал три года назад. Я знала это, потому что мы вместе сводили бюджеты. Он всегда говорил: «Мама поможет, если что». – Мама сказала, что возьмёт расходы на себя, – тихо добавил Кирилл. – Но есть один нюанс. Я замерла. Вот он, тот самый нюанс. Я знала его загодя, как знаешь запах гари за минуту до того, как сработает датчик. – Какой нюанс? – У неё сейчас все деньги в обороте. Понимаешь, её агентство переезжает в новый офис, она арендовала помещение, сделала ремонт. Она не может снять наличку без потери процентов. Но она предложила другой вариант. Он говорил медленно, подбирая слова, и это было хуже всего. Когда Кирилл говорил быстро и весело, я ему верила. А когда он начинал вот так взвешивать каждую фразу, я понимала: сейчас будет нечто, от чего у меня зачешутся пальцы. – Какой вариант? – спросила я, хотя уже догадывалась. – Ты оформишь на себя потребительский заём. На девятьсот тысяч. Мама будет платить по нему из своих доходов. Это просто формальность, Лен. У тебя хорошая кредитная история, ты работаешь в бухгалтерии, тебе дадут под низкий процент. А у мамы, ну… были сложности в прошлом. Но она честная, она всё вернёт. Я выдохнула. Села прямо, убрала его руку со своей талии. – Ты в своём уме? – Не кричи. – Я не кричу. Я тихо спрашиваю: ты в своём уме? Твоя мать предлагает мне взять почти миллион рублей на её свадебные хотелки, и ты называешь это формальностью? Кирилл побледнел. Он не выносил, когда я повышала голос, хотя я почти никогда не повышала. Я вообще человек спокойный, даже слишком. Может, поэтому он выбрал меня? Потому что мать у него громкая, яркая, требовательная, а я – серая мышка, которая всё стерпит. – Она не хочет тебя обидеть, – сказал он. – Она просто хочет, чтобы свадьба была красивой. Чтобы все твои родственники увидели, что ты выходишь замуж достойно. Ты же сама говорила, что твоя тётя вечно тебя жалеет. Мою тётю он приплёл специально. Знал, что это больная тема. Тётя Галя действительно каждый праздник вздыхала: «Леночка, ну когда ты уже устроишь свою жизнь? Все подруги замужем, а ты всё бухгалтерия да бухгалтерия». И когда я привела Кирилла, тётя обрадовалась, но тут же спросила: «А квартира у него есть? А машина? А ты уверена, что он тебя не объест?» Я тогда обиделась, а теперь думала – может, тётя Галя видела то, чего не видела я. – Мне плевать на тётю Галю, – сказала я. – И плевать на красивую свадьбу. Я хочу расписаться, сходить в кафе с родителями и всё. Я не хочу начинать семейную жизнь с долга в девятьсот тысяч. – Это не долг, Лен. Мама будет платить. – А если не сможет? Что тогда? Мне платить? Моей зарплаты бухгалтера в школе хватает только на еду и эту халупу. – Сможет, – отрезал Кирилл. – Ты просто не знаешь мою мать. Она всегда держит слово. Я знала его мать. Познакомились мы полгода назад, когда Кирилл впервые привёл меня в её квартиру в центре. Трёхкомнатная, с лепниной на потолке, дорогой паркет, хрусталь в серванте. Сама Светлана Павловна встретила нас в халате, но таком, что моя свадебная мечта показалась бы тряпкой. Шёлк, кружева, запах духов, от которого у меня защипало в носу. Она сделала вид, что обрадовалась, но глаза у неё были холодные, изучающие. Как у оценщика в ломбарде. Она сразу спросила, где я работаю. Услышав «школьный бухгалтер», она чуть заметно скривила губы. Спросила, есть ли у меня своё жильё. Услышав «снимаю комнату», она посмотрела на Кирилла с таким выражением, будто он привёл домой бездомного котёнка. Но потом она переменилась. Стала ласковой, называла меня «доченька», угощала пирогами, которые сама не пекла – покупала в дорогой кондитерской. И я тогда подумала: может, я просто слишком мнительная. Может, она действительно хорошая женщина, просто привыкла к роскоши. Теперь я понимала, что ласка была не просто так. Она присматривалась. Искала слабое место. И нашла – мою любовь к Кириллу и мою дурацкую привычку всем угождать.... читать полностью

Я нашла у дочери второй телефон. Дешёвый кнопочный, спрятанный в подкладке школьного рюкзака. И это изменило всё. Мне тридцать восемь. Работаю бухгалтером на заводе, Калуга. Двенадцать лет на одном месте, те же таблицы, те же отчёты. Муж Игорь — водитель на межгороде, дома бывает три-четыре дня в неделю. Дочь Вика — тринадцать. Единственный ребёнок. Поздний, выстраданный — четыре года не получалось, две замершие, потом она. Моя девочка. Вика всегда была тихой. Не замкнутой — именно тихой. Книжки, рисование, мультики до десяти лет. Подруга одна — Соня, с первого класса. Приходила к нам, они пекли печенье и хихикали в комнате. Нормальное детство. Спокойное. В сентябре Вика пошла в седьмой класс. И что-то сломалось. Сначала мелочи. Перестала оставлять телефон на столе. Раньше бросала где попало — на кухне, на диване, в коридоре. Теперь — всегда с собой. Даже в ванную. Я списала на возраст. Тринадцать лет, переходный, у всех так. Потом — Соня. Вика перестала с ней общаться. Резко. Соня звонила мне, спрашивала: «Тёть Наташ, а Вика почему не отвечает?» Я спрашивала Вику. Она пожимала плечами: «Просто не хочу. Мы разные стали». За двенадцать лет дружбы — «разные стали». В тринадцать. Потом вес. Вика перестала ужинать. Я готовлю — она сидит, ковыряет вилкой. «Не голодная». Каждый вечер. За месяц — минус четыре килограмма. Она и так худенькая была, а тут рёбра видно через футболку. Я записала её к педиатру. Врач сказала: «Анализы в норме. Вероятно, психосоматика. Понаблюдайте». Понаблюдайте. Любимое слово. В октябре позвонила классная. Голос странный. Попросила прийти в школу. Без Вики. Я отпросилась с работы, приехала. Классная закрыла дверь кабинета и сказала: «Наталья Сергеевна, я не хочу вас пугать. Но Вика на перемене стояла на подоконнике четвёртого этажа. Окно было открыто. Дети позвали меня. Когда я вошла, она слезла и сказала, что просто смотрела на улицу». Четвёртый этаж. Открытое окно. Октябрь. Я улыбнулась классной. Сказала — разберусь. Вышла в коридор, дошла до туалета. Закрылась и сползла по стенке. Сидела на кафельном полу и тряслась. Без слёз. Просто тряслась. Вечером я ничего не сказала. Не могла подобрать слов. Как спросить у тринадцатилетней дочери то, что я боялась даже сформулировать в голове? Я просто обняла её перед сном. Она не обняла в ответ. Лежала как деревянная. Ночью, когда Вика уснула, я взяла её рюкзак. Хотела проверить — записки, дневник, хоть что-то. Перебирала тетради, учебники. Рука наткнулась на что-то в подкладке. Дырка в шве, а внутри — телефон. Кнопочный, старый, за пятьсот рублей из перехода. Синий, поцарапанный. Без пароля. Я открыла сообщения. Один контакт. Без имени — только номер. Переписка за два месяца. Я начала читать сверху.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

— Я не рабыня и не прислуга, поэтому ухожу, — заявила Света , своему мужу, собирая вещи в чемодан. Будильник заиграл в половине седьмого, но Света уже не спала. Она лежала на спине, глядя в потолок, и прислушивалась к дыханию мужа. Андрей дышал ровно, глубоко, ещё не проснулся. В спальне пахло пылью от батарей и его одеколоном, который всегда оставался на подушке после вечернего душа. Она бесшумно поднялась, накинула халат и вышла на кухню. Каждое утро начиналось одинаково: вскипятить воду, высыпать кофе в турку, достать из холодильника яйца и сливки. К тому времени, когда Андрей выходил из спальни, на столе уже стояла тарелка с горячей яичницей, рядом лежали тонко нарезанные ломти сыра, и в чашке дымился капучино с пенкой. Света включила чайник и услышала, как в комнате заворочалась дочка. Алисе исполнилось четыре, и она просыпалась легко, без капризов, но тихо сидеть не умела. Через минуту по коридору зашлёпали маленькие ноги, и девочка в пижаме с единорогом влетела на кухню. Мама, а сегодня мы будем лепить из пластилина? Света улыбнулась, присела на корточки и поправила дочке сползшую резинку в волосах. Вечером, солнышко. Сейчас нужно позавтракать, потом в садик. А папе — на работу. Алиса вздохнула с видом человека, которому приходится мириться с несовершенством мира, и полезла на стул. В восемь ноль-ноль из спальни вышел Андрей. Он был уже в рубашке, с мокрыми после душа волосами, и держал в руке ноутбук. Света поставила перед ним тарелку, пододвинула кофе. Спасибо, — бросил он, не глядя, и сразу уткнулся в экран. Света убрала со стола разбросанные вчерашние журналы, вытерла крошки, поправила салфетку. Андрей ел быстро, одной рукой, а другой листал новости. Изредка он отрывался, чтобы бросить фразу: Свет, а где мои синие носки? Почему они не поглажены? Они в ящике, Андрей. Я вчера погладила. Я смотрел — там одни носки в полоску. Значит, синие в стирке. Я положу свежие. Он не ответил, только постучал пальцем по клавише. Света налила себе чай и села напротив, но он всё равно её не видел. Она давно заметила, что у него есть особый взгляд сквозь человека, когда тот не предлагает ничего полезного для его дел. Алиса тем временем вымазалась йогуртом, и Света повела её умываться. В ванной она смотрела в зеркало на своё лицо. Когда-то она училась на искусствоведа, писала диплом о передвижниках, мечтала работать в музее. Потом родилась Алиса, и Света взяла академический отпуск, который превратился в четыре года домашнего хозяйства. Андрей говорил: зачем тебе работать, я зарабатываю достаточно, сиди с ребёнком, мы не нищие. Света соглашалась, потому что любила дочь, потому что детский сад в их районе был переполнен, потому что верила: это временно. Временное стало постоянным. У неё не осталось коллег, не осталось разговоров об искусстве, остались только рецепты, списки покупок, расписание прививок и бесконечная череда чужих носков, которые она собирала по квартире. Андрей между тем считал себя щедрым мужем. Он приносил зарплату, иногда покупал ей цветы, ни в чём не отказывал. Но каждый его жест был пропитан правом собственности. Если Света просила деньги на новый свитер, он мог спросить: а тебе зачем? у тебя же есть. Если она хотела записаться на курсы, он пожимал плечами: кто будет сидеть с ребёнком? В его картине мира она была частью быта — как стиральная машина, только одушевлённая. В половине девятого Света одела дочку, собрала рюкзачок и вышла из квартиры, чтобы отвести Алису в сад. Андрей остался за столом, так и не выключив ноутбук. Вернувшись, Света принялась за обычные дела: загрузила стирку, вытерла пыль, перебрала крупу на полке. Время тянулось медленно. Она думала о том, что скоро надо готовить обед, что сегодня среда, а по средам у Алисы музыкальное занятие, значит, нужно забрать её пораньше. Когда она протирала шкаф в гостиной, её рука задела чашку, которая стояла на краю. Чашка была старой, с ручной росписью, подарок матери на двадцатилетие. Света не успела её поймать — фарфор ударился о паркет и разлетелся на крупные осколки. Она замерла. В тишине звон показался оглушительным. Из кабинета вышел Андрей — он сегодня работал из дома. Что там? Чашка разбилась, — тихо сказала Света. Он подошёл, посмотрел на осколки, потом на неё. Вечно у тебя всё из рук валится, — произнёс он с привычной раздражённой интонацией. — Хоть бы раз нормально убралась, а то везде бардак. Я на кухне вчера полчаса искал ножницы. Света не ответила. Она смотрела на осколки, и в голове у неё что-то щёлкнуло. Не громко, не резко — так щёлкает замок, когда наконец встаёт на место. Андрей вернулся в кабинет, закрыл дверь. Света медленно опустилась на корточки и начала собирать осколки в совок. Один из них порезал палец — выступила маленькая капля крови. Она посмотрела на неё, потом перевела взгляд на закрытую дверь. Я больше не хочу так, — сказала она вслух, но так тихо, что никто не услышал. Она выбросила осколки, вымыла руки и пошла в спальню. Там, на антресолях, стоял чемодан, покрытый тонким слоем пыли. Она сняла его, поставила на кровать и открыла. Внутри было пусто. Света действовала медленно, словно во сне, но этот сон был ясным и чётким. Она сложила в чемодан свои джинсы, два свитера, несколько футболок, любимую шаль. Потом достала с полки документы — паспорт, свидетельство о рождении Алисы, свой диплом. Положила сверху. Застегнула замок. В комнату зашёл Андрей. Он увидел чемодан, и лицо его сначала приняло недоумённое выражение, потом — ироничное.... читать полностью

Дочка пожалуйста, дай мне хотя бы одну булочку, я уже два дня ничего не ела — сказала бабушка с жалостливым взглядом. Но продавщица ответила ей так, что все вокруг остались в изумлении. Валентине Ивановне было за семьдесят. Каждый шаг отдавался болью в суставах, особенно в сырую погоду. Она жила одна — дети давно разъехались, звонили редко, навещали ещё реже. Пенсия уходила на лекарства и коммуналку. На еду оставалось совсем немного. Рядом с её домом была небольшая пекарня. Она проходила мимо каждый день — и каждый день останавливалась на секунду у витрины. Внутри было тепло, пахло свежим хлебом и сдобой. Этот запах напоминал ей о чём-то давнем — о кухне, о детях, о другой жизни. Но она никогда не заходила. Не на что. В то утро она не завтракала. Голод победил привычное смирение. Она собрала силы и вошла. Внутри было людно. Люди переговаривались, выбирали, смеялись. Валентина Ивановна остановилась у входа и некоторое время просто стояла — не решаясь подойти к кассе. Потом всё же подошла. За прилавком стояла молодая продавщица — Катя, судя по бейджику. Яркий макияж, равнодушный взгляд. — Девочка, — тихо сказала Валентина Ивановна, — у тебя не найдётся булочки для голодной старушки? Катя посмотрела на неё без выражения. — Мы бесплатно не раздаём, — ответила она сухо. — Если платить нечем — ничем помочь не могу. Валентина Ивановна кивнула. Развернулась и пошла к выходу. В этот момент за спиной что-то грохнуло. Катя задела поднос — и несколько булочек рассыпались по полу. Покупатели обернулись. Девушка присела собирать, лицо красное. Валентина Ивановна остановилась, и то то произошло дальше не поддается логике... Читать продолжение