75 лет назад, 23 февраля 1944 года, произошла депортация чеченцев и ингушей.

Дзияудин Мальсагов родился в 1913 году. В 1942-1944 годах – 1-й зам. наркома юстиции ЧИАССР. В 1944 году помогал в организации депортации и стал свидетелем трагедии в Хайбахе, когда несколько сотен человек были убиты сотрудниками НКВД. В апреле 1944-го Мальсагов и сам был уволен и выслан в Среднюю Азию. Мальсагов неоднократно писал Сталину и Хрущеву об этом преступлении, добиваясь наказания ответственных за "нарушения социалистической законности". В 1959 году его арестовали и обвинили в организации беспорядков в Грозном в 1958 году. Мальсагов получил 5 лет лагерей, в 1962 году дело было пересмотрено, он был признан невменяемым и отправлен в Ленинградскую специальную психиатрическую больницу. В 1963 освобожден. Большое внимание к его судьбе проявил старый большевик Сергей Писарев, в фонде которого отложилось множество материалов, посвященных делу Мальсагова.
Из архива общества Мемориал
[Из протокола допроса Дзияудина Мальсагова в рамках уголовного дела № 90610010]
Родился в 1913 году в селе Старый Ачхой Ачхой-Мартановского района ЧИАССР, чеченец, образование высшее, семейный, работает главным ревизором контрольно-ревизионной группы, не судим.
В данное время живет в Грозном.
“Я работал следователем, прокурором, судьей и в других должностях с 1937 года в Чечено-Ингушетии, в Курчалоевском, Шалинском и Атагинском районах. В марте 1942 года был выдвинут заместителем наркома юстиции Чечено-Ингушской АССР.
18 февраля 1944 года в г Грозный приехали Л.П. Берия и другие руководящие работники НКВД. В тот же день утром меня пригласил бывший тогда председатель Совнаркома Супьян Моллаев и сообщил, что предстоит выселение чеченцев и ингушей.
Он сказал, что будет встреча у первого секретаря обкома партии Иванова, и чтобы я никуда не отлучался. Потом, через 2 часа меня пригласили в кабинет Иванова. Там находились Моллаев, Серов, Круглов, заместители Берия. Все это было засекречено. О том, что в республике находится Берия, мне сказал Моллаев. Мне также сказали, что я должен ехать в Галанчожский район. Туда я поехал с Халимом Рашидовым, вторым секретарем обкома КПСС [ВКП (б)].
[...]
До с.Галанчож мы ехали на автомашинах. Еще до нашего отъезда после обеда в обкоме партии проводилось совещание партийно-хозяйственного актива. Когда мы вышли от 1-го секретаря обкома КПСС, нам сказали ждать в приемной. Оттуда нас завели в зал заседания обкома партии и там объявили, что предстоит выселение всего народа, и что все мы должны принять участие в этом. Лично я сам задал вопрос, почему выселяют всех, в чем они повинны? Я спросил, что у меня один брат вернулся контуженный с фронта, а пять братьев находятся на фронте, почему я и моя семья должны выселяться, как и многие другие такие семьи? На этот вопрос Серов ответил, что этап – мера временная, основная масса людей вернется обратно.
Никакой подписки о неразглашении сведений о поголовном выселении чеченцев у нас не брали, так как это объявилось только тем, кто был допущен к работе с секретными документами. Однако всех предупредили, что за разглашение этой операции будут привлечены к уголовной ответственности вплоть до расстрела.
[...]
27 февраля в с.Хайбах собрали жителей для отправки в г.Грозный.
В Ялхорое находился штаб войск привлеченных к выселению.
В Хайбахе у конюшни колхоза им. Л.П.Берия собрали людей со всех окрестных хуторов и сел. Один офицер приказал, чтобы те, кто не может идти, зашли в конюшню, там подготовлено место, завезено сено и утеплено помещение. В эту конюшню стали заходить старики, женщины, дети, больные, а также и здоровые люди, присматривающие за своими больными и престарелыми родственниками. Там находились и здоровые люди, которые предполагали, что их вместе с нетранспортабельными могут увезти на машинах, лошадях. Некоторые говорили, что их вывезут оттуда на самолетах. По моему подсчету, туда зашло 650-700 человек, так как все они заходили на моих глазах. Остальных людей отправили через с.Ялхорой в с.Галашки и оттуда до ж.д. станции. Примерно в промежутке с 10 до 11 часов, когда выселили здоровую часть населения, ворота закрыли. Слышу команду: "Огонь!". Тут сразу вспыхнул огонь, охватив всю конюшню. Оказывается, заранее было подготовлено сено и облито керосином.
Когда пламя поднялось над конюшней, то люди, находившиеся внутри конюшни, с жуткими воплями о помощи выбили ворота и рванулись к выходу. Гвишиани, стоявший недалеко от этих ворот, приказал: “Огонь!”. Тут из автоматов и ручных пулеметов начали расстреливать выбегающих людей. Выход у конюшни был завялен трупами.
Один молодой человек выбежал оттуда и метрах в двадцати от ворот его настигли пули автоматчиков. Выбежали еще двое, но их у ворот также расстреляли.
Я подбежал к Гвишиани и попросил у него, чтобы прекратили произвол. Гвишиани ответил, что на это есть приказ Берия и Cepoва и попросил не вмешиваться в это дело, иначе, мол, как и они погибните здесь. Капитан Громов также начал возмущаться по поводу уничтожения людей. Мы с Громовым больше ничего не могли сделать.
Гвишиани позвал меня и Громова, дал в сопровождение несколько солдат и отправил нас в с.Малхесты.
Малхесты состоит из мелких горных хуторов с боевыми башнями, построенными еще несколько веков назад. Там, в Малхестах, была страшная картина: с промежутками в несколько десятков метров по дорогам, на тропах валялись трупы расстрелянных горцев. В самом Малхесты трудно было найти дом, где не находился бы труп расстрелянного чеченца.
Через несколько дней, когда мы с Громовым возвращались обратно, в пещере увидели много трупов расстрелянных людей. Мне особенно запомнился труп женщины, прижавшей к себе трупы двух детей, одного грудного ребенка, а второй труп ребенка 2-3 лет. Сидя, она их держала, как при жизни, прижав к своему телу.
В пути следования в Малхесты и оттуда мы чеченцев не встречали. Повсюду были солдаты, а оставшаяся часть населения скрывалась в горах и в лесах. Их автоматически причислили к бандитам и жестоко с ними расправлялись.
Когда мы возвращались в с.Малхесты, с Громовым мы заехали в Хайбах, чтобы посмотреть, что осталось после расстрела людей. В Хайбахе, у конюшни, чеченцы выкапывали трупы сожженных и расстрелянных людей. Увидев нас, они бросились и разные стороны. Я им на чеченском языке крикнул, чтобы они остановились, подошли ко мне. Один из них подошел ко мне, а остальные не стали подходить. Подошедший ко мне был Жандар Гаев. Вид у него был ужасный. Они круглые сутки откапывали трупы чеченцев и хоронили их в другом месте. Жандар сказал мне, что они уже похоронили 137 трупов.
В разговоре с нами он рассказал, что они отстали от своего народа и скрываются в горах от преследования. Я им посоветовал, чтобы они сдались властям. Но Жандар мне ответил, что убивают и тех чеченцев, которые добровольно идут к властям с просьбой соединить их с родственниками. Он попросил у меня какой-нибудь документ, чтобы их не расстреляли. Рядом стоял Громов. Он был поставлен в известность о сути этого разговора. Тогда мы с Громовым выдали справку Жандару Гаеву о том, что эти люди отбились от родственников и просили помочь им в соединении с ними, что они следуют к месту выселения. Не знаю, помогла ли эта справка кому-нибудь, так как у нас не было никакой печати или штампа заверить этот документ.