История | Скучно не будет

Четвёртого сентября 1942 года, около полуночи, в дверь квартиры на Софийской набережной постучали. Екатерина Максимова открыла сама, она давно не ложилась раньше часа, всё ждала писем, которые перестали приходить ещё осенью прошлого года. При обыске нашли карту Москвы и нательный крестик, унесли и то, и другое. Тёплых вещей собрать не предложили, хотя прекрасно знали, что уводят надолго. Так начались последние десять месяцев жизни женщины, единственной виной которой оказалась любовь к человеку, спасавшему столицу от немецких танков. Но сперва о человеке, которого Катя называла домашним именем Ика. Рихард Зорге, сын немецкого инженера с бакинских промыслов и русской матери, к осени 1941 года уже восемь лет находился в Токио под видом добропорядочного немецкого журналиста. Он пил виски с германским послом Оттом и разъезжал по городу на мотоцикле (лихо, надо сказать, разъезжал, однажды даже влетел в стену и едва не разбился), носил значок НСДАП на лацкане, а сам, шифровка за шифровкой,

В маленьком городке Гори его считали завидным женихом за красивые усы и городской шик. Подруги невесты кусали локти от зависти, а сама Кеке Геладзе, как положено грузинке, скромно опускала глаза на собственной свадьбе. Никто из гостей, шумно поднимавших бокалы за здоровье молодых в мае 1874 года, не мог бы поверить, что через несколько лет этот щёголь превратится в опустившегося бродягу, а его единственный выживший сын вырастет человеком, при имени которого будет вздрагивать полмира. Жениха звали Виссарион Джугашвили, домашние кликали его Бесо. Невесту, Екатерину Геладзе, все называли попросту Кеке. Оба из семей крепостных и оба сироты, с малых лет знавшие нужду. И всё же, по местным меркам, жизнь у молодых складывалась неплохо. «Среди людей нашего ремесла Бесо жил лучше всех, - вспоминал его помощник Давид Гаситашвили. - Масло дома у него было всегда. Продажу вещей он считал позором». Бесо и вправду был человеком непростым: четыре языка знал (грузинский, русский, армянский и турецк

Если бы вы увидели этого подростка летом 1919 года, вы бы решили, что перед вами обычный деревенский пастушок, каких тысячи по всей Подольской губернии. Босой, в латаной рубахе, он гнал чужих коров по пыльной дороге у села Вербово и ничем не выделялся среди таких же горемык, которых Гражданская война лишила родителей. Разве что одна странность: за пазухой у него всегда торчала книга, а по вечерам он пропускал ужин и бежал к сельской учительнице. Через четыре года этот пастушок получит именной маузер за личную храбрость, а через двадцать пять станет самым молодым командующим фронтом в Красной армии. Ваня Черняховский родился в 1907 году в селе Оксанино под Уманью, в семье, где детей было шестеро, а достатка не было вовсе. Его отец, Данила Николаевич, работал кучером у помещика, мать вела хозяйство на чужом дворе. Ещё до войны семья перебралась за хозяином в Вербово, что у станции Вапнярка, в тридцати верстах от Тульчина (там когда-то стоял Суворов, а Пестель собирал декабристов). Ив

Осенью 1918 года во дворе одесской тюрьмы выстроили очередную партию приговорённых. Среди тех, кого поставили лицом к кирпичной стене, стоял невысокий человек в измятом пиджаке, бывший юрист, доктор права Гейдельбергского университета и один из десяти лучших шахматистов мира. Шеренга стрелков уже подняла винтовки, когда дежурный вдруг потребовал список приговорённых. Осип Самойлович Бернштейн родился в Житомире в 1882 году, в зажиточной еврейской семье. Шахматные фигуры мальчик впервые потрогал ещё в гимназии, а по-настоящему увлёкся игрой лишь к девятнадцати годам, когда учился в Ганновере. И тут случилось то, что случается с людьми, которым на роду написано быть первыми, и за какие-то два года Бернштейн из никому не известного студента-юриста превратился в шахматного мастера. В 1902 году он выиграл турнир в Берлине, а к 1904-му уже входил в первую десятку игроков планеты (что по тем временам звучало вроде нынешнего «попасть в список Forbes», только с куда меньшими дивидендами). Мо

«Я был жестоко обижен Сталиным, - писал Власик, уже старый и больной, в своих мемуарах. - За двадцать пять лет безупречной работы, не имея ни одного взыскания, а только одни поощрения и награды, я был исключён из партии и брошен в тюрьму. За мою беспредельную преданность он отдал меня в руки врагов». И тут же, без горечи, добавлял: «Но никогда, ни одной минуты, в каком бы состоянии я ни находился, каким бы издевательствам я ни подвергался, находясь в тюрьме, я не имел в своей душе зла на Сталина». Вот и судите сами, что это за человек, который двадцать пять лет кормил, одевал и охранял вождя, нянчил его детей, прикрывал собой от пуль, а потом из тюремной камеры писал ему письма, оставшиеся без ответа, и всё равно не держал обиды. Таких людей в русской истории называли по-разному, и далеко не всегда почтительно. В Гродненской губернии, в деревеньке Бобыничи, где и помещик-то был небогат, в мае 1896-го родился мальчик, которому судьба отмерила щедро всего, кроме детства. К трём года

Гарем иранского шаха представлялся европейцу местом сказочным: шёлковые занавеси и бассейны с розовой водой, а на расшитых подушках томные красавицы, словно сошедшие со страниц «Тысячи и одной ночи». Так думали и двое сотрудников сталинской охраны, Рыбин и Белехов, когда в декабре 1943-го случайно оказались у невысокой стены, за которой, по их расчётам, должна была скрываться вся эта восточная роскошь. За стеной действительно оказался гарем. Только выглядел он совсем не так. Но прежде чем забредать туда, куда посторонним ходу нет, расскажу, как вообще советские чекисты оказались в Тегеране. В конце ноября 1943 года столица Ирана замерла, будто город накрыли стеклянным колпаком. Почта и телеграф не работали, радио отключили, а газеты перестали выходить. Страну буквально отрезали от мира ради одного события, о котором знала горстка людей. С 28 ноября по 1 декабря в советском посольстве заседала «Большая тройка»: Сталин, Рузвельт и Черчилль решали, когда открыть второй фронт и как обу

В ту ноябрьскую ночь 1642 года калужский стрелец Иван Мошкин в третий раз поднёс тлеющую головню к пороху, и в третий раз порох не занялся. Отсыревшее за месяцы морских походов зелье шипело и гасло, а за переборкой ворочался во сне турецкий часовой. У Мошкина оставались считаные минуты, и если бы янычар проснулся и поднял тревогу, двести восемьдесят русских невольников на этой галере не дожили бы до рассвета. Иван Семёнович Мошкин родился в Калуге, а стрелецкую службу тянул в крепости Усерд на реке Тихая Сосна (нынче это Белгородская область), на самой что ни есть засечной черте, у границы со Степью. Жалование у него было пять рублей в год, из оружия пищаль да сабля, ну и ещё полная готовность к набегу крымцев. Около 1635 года набег случился по-настоящему, и стрелец Мошкин, раненный в бою с ордой крымских татар, очнулся уже в верёвках. Дальше всё по обычному, страшному сценарию тех лет: невольничий рынок в Каффе (оборот, к слову, до тридцати тысяч душ в год) и оттуда морем на турецк

«Ваше величество, я для вас тюрьму построил», - архитектор Антоний Томишко поклонился, и орден на его груди качнулся. Император Александр III медленно поднял глаза от бумаг. «Не для меня, - произнёс он тихо, почти ласково, - а для себя». Больше Томишко при дворе не видели, а в «Крестах», одной из крупнейших тюрем Российской империи, до сих пор числится 999 камер. Тысячную, куда якобы заточили самого зодчего, не нашёл ни один начальник за сто тридцать лет. Это, конечно, легенда, но прежде чем мы с вами начнем искать тайную камеру, давайте всё же разберёмся, откуда в Петербурге взялся чешский архитектор и как он дошёл до такой жизни. Антонин Томишка (так звали его при рождении) появился на свет в 1851 году в городке Гержманув-Местец, что близ Пардубиц, в семье скульптора. Мальчик с детства тянулся к рисованию, и когда при содействии одной из меценаток юный чех оказался в Москве, он поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества. Оттуда его путь лежал в Петербург, в Императорскую Акад

Начальник областного ОБХСС Ахат Музаффаров откинулся в кресле, окинул посетительницу оценивающим взглядом и деловито сообщил, что потребуется тысяча рублей, а вопрос решим завтра. Потом вызвал подчинённого и велел устроить женщину в гостиничный люкс, чтобы не уехала. Просительница поняла, что кроме денег от неё ждут кое-что ещё. Она могла бы просто сесть на поезд до Ташкента и забыть этот кабинет как дурной сон, но вместо вокзала направилась в областное управление КГБ. Вот и подумайте, читатель, человек, которому по должности полагалось ловить расхитителей социалистической собственности, сам оказался расхитителем покрупнее тех, кого ловил. В Бухаре начала восьмидесятых Ахата Музаффарова знали все. Директора магазинов и заведующие складами протаптывали к его кабинету потаённые тропинки, и каждый нёс конверт. Гдлян и Иванов, которые потом приняли это дело к расследованию, писали в «Кремлёвском деле», что взять Музаффарова с поличным можно было в любой день, потому что взятки шли конв

Клавдию Тимофеевну Новгородцеву соседи по кремлёвскому дому считали женщиной тихой и даже немного чудаковатой: вдова самого Свердлова, а живёт скромнее иной машинистки, нигде не служит, из дома почти не выходит и даже громкую фамилию покойного мужа носить не пожелала. Кое-кто полагал, что старая большевичка просто доживает свой век среди бумаг и воспоминаний. На деле же эта незаметная женщина выполняла поручение, о котором знали лишь четверо живых людей на земле, и трое из них были в Политбюро. Но прежде чем рассказать о поручении, стоит обрисовать среду, в которой разворачивалась вся эта история. Сталинское окружение жило по правилам, понять которые современному человеку непросто. Люди, распоряжавшиеся судьбами миллионов, не имели ничего своего в обыденном смысле слова. Квартиры казённые, дачи казённые, и даже автомобиль, на котором ездил нарком, принадлежал государству. Мебель фабрики «Люкс», из карельской берёзы или морёного дуба (как хозяева пожелают), стояла у всех одинаковая.