Личная История

Эти сестры пережили войну и зверские эксперименты «Ангела смерти» Освенцима. Доктор Йозеф Менгеле питал к близнецам особую слабость и девочки на себе испытали его извращенную фантазию Ева Мозес Кор и ее сестра-близнец Мириам в 1944 году попали в Освенцим. Их родителей убили в концлагере, а сами сестры попали в руки Менгеле. Врач хотел добиться повышения рождаемости среди арийских женщин. Из более 1000 отобранных им близнецов после опытов выжили порядка 300. Менгеле пытался сшивать близнецов вместе, вводил препараты в глаза, чтобы изменить их цвет. Однажды он ввел Еве смертельные вирусы, заявив, что ей осталось жить две недели. У 10-летней девочки началась горячка, опухло все тело, проступили красные пятна. «Ангел смерти» просто сравнивал состояние Евы с ее незараженной сестрой. Девочка чудом смогла выжить и спасла тем самым себя и сестру, ведь иначе Менгеле умертвил бы и Мириам для сравнительного вскрытия. 27 января бойцы Красной армии освободили всех узников, включая близняшек. Зловещие опыты не прошли бесследно. Ева страдала от выкидышей и туберкулеза, а у Мириам были проблемы с почками. Сестра даже пожертвовала ей свою, но это не помогло. Мириам скончалась в 1993 году. Ева основала музей, посвященный детям, которые пережили смертельные эксперименты Освенцима. Но на ее руке до сих пор виден ее порядковый номер узника — А-7063. ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝 Не пропустите также: >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Мне семьдесят пять. Возраст солидный, но из ума не выжила, ноги ходят, руки делают. Живу одна в своей "двушке", где когда-то было шумно, весело, где росли мои дети - Игорь и Лена. Мужа похоронила десять лет назад, и с тех пор пустота начала медленно, но верно заполнять углы. Дети выросли. Игорь стал большим начальником, вечно в разъездах, командировках. Лена - мать двоих подростков, работает, крутится как белка в колесе. Я все понимаю. Жизнь сейчас такая - сумасшедшая, быстрая. Им некогда. Но разве найти две минуты, чтобы просто спросить "Мам, ты жива?", это так сложно? Раньше звонки были моей инициативой. Каждое утро начиналось с ритуала. Надеваешь очки, ищешь в списке "Сынок". Гудки. Долгие, тягучие. - Да, мам, я на совещании, говори быстро, - голос сухой, деловой. - Игореш, просто хотела узнать, как ты... - Мам, все нормально. Жив-здоров. Давай потом, люди ждут. И короткие гудки. "Потом" обычно не наступает. Звоню Лене. - Мамуль, привет! Ой, у меня тут Артем двойку получил, суп убегает, я тебе перезвоню! И снова тишина. Перезвонит она, может быть, через три дня, когда ей самой что-то понадобится - рецепт солений или узнать, не завалялись ли у меня старые документы. Такое чувство, что я превратилась в назойливую муху. В старую, ненужную вещь, которую забыли выбросить, и она пылится в углу, мешаясь под ногами. Каждый мой звонок для них - это раздражитель. Я слышу это в их интонациях, в тяжелых вздохах, в этом вечном "нам некогда". Последней каплей стал мой день рождения в прошлом месяце. Юбилей, 75 лет. Я не ждала банкетов. Напекла пирогов, достала парадный сервиз. Думала, посидим вечером, чаю попьем. Утром пришла смс от сына: "Мам, с днем рождения! Здоровья! Денег перевел на карту. Приехать не смогу, завал на работе". Днем позвонила Лена: "Мамулечка, поздравляю! Мы так хотели заскочить, но у внука тренировка, потом репетитор. Давай на выходных?". На выходных никто не приехал. И через неделю тоже. Пироги засохли, я скормила их птицам во дворе. И тогда пришло горькое осознание. В старости родители становятся обузой. Балластом. Пока мы молодые, сильные, пока можем помогать деньгами или сидеть с внуками - мы нужны. Как только силы уходят, и нам самим требуется простое человеческое участие - мы становимся "проблемой", от которой отмахиваются, как от назойливого спама. Решение пришло само. Перестать звонить. Совсем. Не навязываться. Не выпрашивать эти крохи внимания, как нищий на паперти. Если я им нужна - вспомнят. Если нет - значит, нет. Прошел месяц. Сын позвонил один раз: "Мам, ты там как? А, ну ладно, просто проверял, а то молчишь. Я побежал". Дочь объявилась дважды, когда нужно было уточнить про наследство бабушки (моей мамы). Никто не спросил: "Мама, а тебе не одиноко? Может, хлеба купить? Может, просто приехать, посидеть рядом?". Сейчас учусь жить в этой новой реальности. Разговариваю с телевизором. Подкармливаю кота у подъезда - он, в отличие от детей, всегда рад меня видеть и благодарен за внимание. Горько это. Всю жизнь в них вкладываешь, душу отдаешь, а на финише получаешь "абонент временно недоступен". Скажите, неужели это неизбежный закон жизни? Дети вылетают из гнезда и забывают, где вход? Или я где-то ошиблась в воспитании, раз вырастила таких черствых людей? Давайте посмотрим правде в глаза, как бы больно это ни было: Смена ролей. Вы привыкли быть "дающей" фигурой (мать, которая заботится). Сейчас вы переходите в позицию, где вам самой нужна эмоциональная подпитка. Ваши дети, находясь в возрасте 40-45 лет, проживают "пик ответственности" (карьера, свои дети-подростки, кредиты). Они находятся в режиме белки в колесе. Для них ваш звонок - это не просто "привет", это подсознательный сигнал тревоги: "Что-то случилось? Опять нужно решать проблемы? Нужно тратить ресурс, которого и так нет". Это не оправдывает их черствость, но объясняет механизм "вечно занят". Разные языки любви. Для вашего поколения забота - это присутствие и разговор. Для поколения ваших детей забота часто выражается через функцию. Сын перевел денег? Значит, позаботился. С его точки зрения, он выполнил сыновний долг. Он "закрыл потребность". Он не понимает, что вам нужны не деньги, а ощущение нужности. Страх старости. Часто дети отдаляются от стареющих родителей не из-за злобы, а из-за страха. Видеть стареющую мать - значит видеть свое будущее, видеть конечность жизни. Они бессознательно отгораживаются от этого зеркала, убегая в суету. Вы сделали правильный шаг, перестав звонить и выпрашивать внимание. Навязывание вызывает только сопротивление. Но есть и второй шаг, самый сложный: наполнить свою жизнь смыслом, не связанным с детьми. Одиночество - это когда нам не с кем разделить себя. Но если дети заняты, это не значит, что жизнь кончилась. Соседи, клубы долголетия, прогулки, чтение. Парадокс в том, что как только родитель перестает "висеть" на детях и начинает жить своей интересной жизнью, детям самим становится интересно: "А что это мама там делает?". Интерес притягивает. Жалость и упрек - отталкивают. Вы не обуза. Вы - человек, достойный уважения. И если дети пока этого не видят, это их слепота, а не ваша вина. А вы сталкивались с таким равнодушием взрослых детей? Как справляетесь с тишиной в телефоне? Делитесь в комментариях, поддержим друг друга. Автор: Осторожно, Вика Ярая ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

А ребёнок… Ребёнок не переставал плакать. Первый день — все думали, это от голода или боли. Второй — врачи меняли смеси, проверяли дыхание, сердце, кровь. Третий — привезли специалистов из других городов. Четвёртый — начали шептаться, что это дурной знак. Пятый — даже шейх, сильный и непоколебимый, сломался. Младенец кричал так, словно его душа звала кого-то… кого уже не было. — Почему он не замолкает?! — в отчаянии крикнул шейх, ударив кулаком по столу. — У вас есть всё! Лекарства, деньги, знания! Сделайте что-нибудь! Но ответа не было. Врачи молчали. Ребёнок плакал. И тогда, на закате пятого дня, когда солнце окрасило песок в кроваво-оранжевый цвет, у ворот появился человек. Женщина. Простая. В старом платке, в поношенной одежде, босая. Слуги хотели прогнать её, но она уверенно сказала: — Мне нужно к ребёнку. — Ты с ума сошла? — фыркнул стражник. — Здесь лучшие врачи, а ты кто такая? Она спокойно посмотрела ему в глаза: — Я — мать. Что-то в её голосе заставило его замолчать. Через несколько минут она уже стояла в комнате, где лежал ребёнок. Шейх сначала не хотел её даже слушать. — Уведите её! — резко сказал он. — Это не место для нищих. Но женщина не ушла. Она подошла ближе, посмотрела на младенца… и вдруг её лицо изменилось. В глазах появилась боль. — Он не болен, — тихо сказала она. — Тогда почему он кричит?! — срываясь, спросил шейх. Женщина осторожно протянула руки: — Потому что он потерял мать. В комнате стало тихо. Никто не смел дышать. — Дайте его мне. — Нет! — резко ответил один из врачей. — Это опасно! Но шейх вдруг поднял руку, останавливая всех. Он смотрел на эту женщину — долго, внимательно. В её глазах не было ни страха, ни корысти. Только… тепло. — Дайте ей ребёнка, — тихо сказал он. Когда младенца передали в её руки, произошло то, чего никто не ожидал. Он… замолчал. Не сразу. Сначала его крик стал тише. Потом — всхлипы. Потом — лишь слабое дыхание. Женщина прижала его к себе, слегка покачивая, и тихо запела. Простую, старую колыбельную. Ребёнок заснул. Впервые за пять дней. В комнате кто-то заплакал. Шейх стоял неподвижно, словно не веря своим глазам. — Как… — прошептал он. — Как ты это сделала? Женщина посмотрела на него спокойно: — Ребёнок чувствует сердце. Ему нужна не только еда и лекарства… ему нужна душа рядом. — Ты кормила его? Она покачала головой: — Нет. Я просто обняла его так, как обнимает мать. Шейх медленно опустился на стул. Его руки дрожали. — Останься, — сказал он. — Я дам тебе всё, что захочешь. Деньги, дом, одежду… Женщина тихо улыбнулась: — Мне ничего не нужно. — Тогда почему ты пришла? Она посмотрела на спящего ребёнка. — Потому что я потеряла своего… много лет назад. Тишина снова наполнила комнату — но уже другая. Тёплая. С этого дня женщина осталась в доме. Не как служанка. Не как наёмная кормилица. А как человек, который спас ребёнка… и, возможно, самого шейха от одиночества. Прошли годы. Мальчик вырос сильным и добрым. Он всегда называл её “второй матерью”, хотя в его голосе это звучало как настоящее. А шейх? Он больше никогда не был прежним. Потому что понял одну вещь: Иногда спасение приходит не от силы, не от богатства… А от простого человеческого тепла, которое невозможно купить. Прошли годы. Дом шейха снова наполнился жизнью — но уже другой. Не такой шумной и беспечной, как прежде, а глубокой, тёплой, почти священной. Мальчика назвали Амир. Он рос не по дням, а по часам. Сильный, любознательный, с ясными глазами, в которых будто отражалось небо пустыни. Его учили лучшие учителя: грамоте, языкам, искусству управления, военному делу. Но самым главным его учителем была она — та самая женщина, что когда-то пришла босая к воротам. Её звали Зухра. Она не читала ему лекций. Не наказывала. Не требовала. Она просто была рядом. Когда он падал — поднимала. Когда он злился — молчала, пока он сам не находил слова. Когда он задавал вопросы — отвечала не сразу, а так, чтобы он сам начинал думать. — Почему люди предают? — однажды спросил Амир, глядя на закат. Зухра долго молчала. — Потому что боятся потерять больше, чем могут сохранить, — тихо сказала она. — И забывают, что душу теряют быстрее всего. Амир запомнил это на всю жизнь. Но не все в доме были довольны её присутствием. Советники шейха шептались: — Она никто. — Простая женщина, без рода, без имени. — Почему она так близка к наследнику? Особенно недоволен был визирь — старый, хитрый человек по имени Рашид. Он служил ещё отцу шейха и считал, что власть должна принадлежать “правильным” людям. — Она влияет на мальчика, — говорил он шейху. — Это опасно. Но шейх только качал головой: — Она спасла ему жизнь. — Это не даёт ей права формировать его судьбу! Шейх посмотрел на него холодно: — Именно это и даёт. Однако время шло, и тень недовольства росла. Однажды ночью, когда ветер поднимал песок и стучал в окна, в дом ворвались тревожные новости. На границе начались волнения. Племена, которые раньше подчинялись, начали бунтовать. Кто-то распространял слухи, что шейх ослаб, что его решения несправедливы, что его сын… не достоин наследия... Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Эдуард Романович молча разглядывал помятую переднюю часть раритетного кабриолета. Автомобиль, который он восстанавливал три года, теперь выглядел как груда искореженного металла. Рядом переминался с ноги на ногу начальник охраны Макар, старательно отводя взгляд. Илья сидел на кожаном диване в кабинете отца, закинув ногу на ногу. Его дизайнерская рубашка была порвана на плече, на лице виднелись следы недавней потасовки, но в глазах читалась привычная снисходительная усмешка. — Пап, ну хватит это испытание разыгрывать, — протянул парень, стряхивая невидимую пылинку с брюк. — Подумаешь, не вписался в поворот. Это просто железка. Закажем новые детали из Европы. Я же извинился перед владельцем забора, который мы снесли. — Извинился? — Эдуард Романович медленно повернулся. Его голос звучал неестественно тихо, и от этого Инна, мать Ильи, стоявшая у дверей, нервно сглотнула. — Ты устроил несчастный случай на дороге, чудом не отправив в мир иной себя и своих приятелей. Вчера мне звонил начальник городской службы. Он сказал, что больше твои выходки прикрывать не будет. Ни за какие коврижки. — Боже мой, Эдик, ну мальчик просто немного перебрал крепких напитков, — жалобно подала голос Инна, теребя шелковый платок. — Ему просто стало не по себе после диплома. — Какой диплом, Инна? Тот, который я ему купил, чтобы его не отчислили с третьего курса инженерии? — бизнесмен тяжело оперся руками о массивный дубовый стол. — Тебе двадцать семь лет, Илья. Ты не заработал в этой жизни даже на пачку чая. Зато стабильно раз в месяц я вытаскиваю тебя из очередной ямы. Илья закатил глаза и потянулся за графином с водой. — Опять эта песня про тяжелый труд. Если тебе так жалко денег, просто урежь мне лимит на картах на пару месяцев. Я потерплю. Эдуард Романович смотрел на сына долгим, немигающим взглядом. В этот момент он ясно понял: если ничего не сделать прямо сейчас, через год-другой он потеряет парня окончательно. — Я отменяю все твои карты, Илья. Забираю ключи от квартиры. И машины у тебя больше нет. — Да-да, слышали уже, — усмехнулся Илья. — До вечера покричишь, а завтра мама мне снова переведет на карманные расходы. — Мама больше ничего не переведет. Я перекрыл ей доступ к счетам еще час назад, — чеканя каждое слово, произнес отец. — Ты женишься, Илья. Сегодня. И уезжаешь жить к жене. Смех застрял у парня в горле. Он посмотрел на мать, но та лишь в испуге прикрыла рот ладонью. В шесть утра на следующий день офисное здание компании Эдуарда Романовича было пустым. Лишь на втором этаже мерно гудел пылесос. Даша методично очищала ковролин в переговорной. Девушка работала здесь уже четвертый месяц. Тихая, незаметная, она всегда брала дополнительные смены. Эдуард Романович наблюдал за ней через стеклянную перегородку. Он помнил личное дело этой уборщицы: родители рано ушли из жизни, на руках остался младший брат с неизлечимой болезнью. Им требовалась длительная реабилитация, специальные тренажеры, постоянный присмотр. Девушка тянула всё это одна, не прося пощады. Он решительно толкнул стеклянную дверь. — Дарья, доброе утро. Оставьте пылесос, пройдемте ко мне в кабинет. Девушка испуганно выпрямилась. На ней был мешковатый серый халат, волосы собраны в тугой пучок. — Эдуард Романович? Простите, я что-то не так убрала? Я сейчас всё исправлю. — Вы всё делаете отлично. Разговор о другом. В кабинете он сразу перешел к делу. Предложил ей фиктивный брак с его сыном сроком на один год. Условия жесткие: Илья переезжает в её жилье, в поселок за городом. Он живет по её правилам, на те средства, которые они смогут добыть. Никакой помощи извне. Взамен Эдуард Романович полностью оплачивает восстановление её брата в лучшем столичном центре и покупает квартиру после окончания контракта. Даша долго смотрела на свои руки, покрасневшие от моющих средств. — Ваш сын... он же не даст мне спокойной жизни. Я видела его пару раз, когда он к вам приезжал. Он смотрит на людей, как на пустое место. — Знаю. Поэтому я даю вам полную свободу действий. Не церемоньтесь с ним. Если он сорвется или уйдет — вы всё равно получите деньги. Но мне нужно, чтобы он увидел, как живут обычные люди в нужде. Вы согласны? Ради брата Даша согласилась бы и на худшее. Оформление организовали в крошечном районном учреждении. Илья стоял в мятом пиджаке, всё еще уверенный, что это какой-то розыгрыш. Когда им выдали документ, он повернулся к отцу: — Ну всё, спектакль окончен? Камеры выключаем? Эдуард Романович молча кивнул Макару. Охранник подошел к Илье, бесцеремонно проверил карманы, забрал ключи, кошелек и последнюю модель смартфона, всучив взамен дешевый кнопочный аппарат. — Ты теперь никто, Илья. Будешь жить в бараке! — твердо сказал отец. — И только попробуй появиться у моих друзей. Я всем разослал предупреждение: кто пустит тебя на порог — станет моим личным противником в делах. Дом Даши находился в сорока километрах от города, в старом рабочем поселке. Покосившийся штакетник, шифер на крыше зарос зеленым мхом. Внутри стоял тяжелый дух старого дерева и печного дыма. Брат Даши был сейчас в лечебнице по льготной путевке, так что дом пустовал. — Кровать в углу твоя, — бросила Даша, снимая легкую куртку. — В холодильнике есть макароны и десяток яиц. Завтра я уезжаю на работу. Убирать за тобой не подписывалась. Илья с неприязнью оглядел выцветшие обои и старый скрипучий диван. — Ты серьезно думаешь, что я тут останусь? Да я завтра же на перекладных доберусь до города. У меня полно друзей. Стас меня у себя приютит без вопросов. — Как знаешь. Только свет на ночь не оставляй, электричество дорогое, — равнодушно ответила девушка и ушла в свою комнату. Первые три дня Илья изводил себя. Он пытался дозвониться до приятелей, но большинство просто сбрасывали вызовы. Стас, его лучший друг по тусовкам, ответил лишь раз. — Илья, извини, но твой отец очень зол. Мой родитель сказал, если я тебе хоть копейку дам, он меня самого без наследства оставит. Давай, держись там. Илья бросил трубку. Живот сводило от голода. Макароны он доел вчера, варить яйца не умел — они у него лопались в кастрюле. Вечером четвертого дня Даша вернулась с работы. Она положила на стол половину буханки черного хлеба и пакет дешевого кефира. — Денег до получки больше нет. Будем экономить. Илья жадно отломил кусок хлеба. Ему еще никогда не было так вкусно. — Слушай, — прожевав, хмуро сказал он. — Тут недалеко, за железнодорожным переездом, ангары какие-то. Там вроде металлопрокат или что-то такое. Мужчины на станции говорили, туда рабочие руки нужны. Даша удивленно подняла брови. — Это производство Михалыча. Они трубы режут и арматуру гнут. Работа тяжелая, физическая. Не потянешь. — Посмотрим. Утром он стоял перед грузным, пахнущим машинным маслом Михалычем. Тот с сомнением оглядел некогда дорогую, а теперь запыленную рубашку Ильи. — Спину сорвешь, городской. У нас тут железо перетаскивать надо, а не в офисе кресло протирать. — Мне нужны деньги. Любая работа подойдет, — упрямо ответил Илья. Его поставили в цех отгрузки. К концу первой смены Илья не чувствовал рук. Металлическая пыль въелась в кожу, в ушах стоял шум. Когда он доплелся до дома, то просто повалился на свой скрипучий диван, даже не раздеваясь. Но в пятницу Михалыч отсчитал ему первые купюры. Илья долго смотрел на эти смятые бумажки. Это были крохи по меркам его прошлой жизни. Один напиток в баре стоил дороже. Но эти деньги были заработаны его собственными силами. Он зашел в местный магазин и купил палку колбасы и хорошего чая. Даша вечером молча нарезала колбасу. Впервые за долгое время они ужинали вместе, не обмениваясь колкостями. — Трудно там? — тихо спросила она, разливая чай. — Пойдет, — Илья пожал плечами, пряча тяжелые повреждения кожи на ладонях под стол. Прошло два месяца. Илья втянулся. Спесь ушла, сменившись угрюмым упрямством. Однажды в цеху встал главный станок с ЧПУ, который гнул сложные профили. Заказ горел. Михалыч бегал по ангару, ругаясь на поставщиков оборудования. Ждать мастера из города нужно было три дня, а это означало огромные выплаты за срыв сроков. Илья подошел к затихшему механизму. Он вспомнил лекции, которые прогуливал, и чертежи, которые покупал. Мозг, очистившийся от постоянных гулянок, начал работать. — Михалыч, дай схему, — попросил он. — Иди арматуру таскай, техник недоделанный! — огрызнулся начальник. — Дай схему, хуже уже не будет. Я в институте похожие вещи разбирал. Через два часа, перепачканный в смазке, Илья перебрал блок управления и наладил работу напрямую в обход сгоревшей детали. Станок гулко заурчал. Михалыч смотрел на него как на чудо. На следующий день Илью перевели в наладчики. Спустя полгода возле покосившегося забора Даши остановился большой автомобиль. Из машины вышел Стас. Он огляделся, с брезгливостью поморщился и толкнул калитку. Илья как раз колол дрова. Он обернулся, опираясь на топорище. Разница между ними была огромной. Стас — в модном пальто, с запахом парфюма. И Илья — в растянутом свитере, с мозолистыми руками и спокойным, тяжелым взглядом. — Илья! Дружище! — Стас наигранно радостно раскинул руки. — А мы тут мимо проезжали с ребятами. Решили глянуть, как ты тут в этой глуши возишься. Слышал, отец твой совсем строго поступил, на уборщице тебя женил? Илья не сдвинулся с места. — Чего надо, Стас? — Да вот, хотел тебе немного денег подбросить, — приятель достал купюру и бросил её на землю. — Купишь своей супруге нормальное мыло, а то от тебя маслом за версту несет. В доме скрипнула дверь. На крыльцо вышла Даша. Она была в простом домашнем платье, без косметики, но Илья вдруг поймал себя на мысли, что она выглядит достойнее всех тех девушек, с которыми он общался раньше. Илья шагнул к Стасу. Тот инстинктивно отпрянул. — Подними, — тихо сказал Илья. — Чего? Ты совсем одичал тут? — нервно рассмеялся бывший друг. — Подними бумажку, Стас. И уезжай. Пока я не вспомнил наше общение в спортклубе. Только теперь у меня силы больше. Железо ворочать — это не фитнесом заниматься. Стас сглотнул, посмотрел в потемневшие глаза Ильи, молча нагнулся, поднял купюру и почти бегом бросился к машине. Когда автомобиль скрылся, Илья подошел к крыльцу. — Испугалась? — спросил он Дашу. — Нет. Я знала, что ты с ним разберешься. Идем ужинать, картошка остывает. Год контракта подходил к концу. Эдуард Романович сидел в своем кабинете, изучая отчет. Макар стоял напротив. — Что скажешь? — спросил бизнесмен. — Парень изменился, Эдуард Романович. Работает заместителем директора на местном предприятии. Вытащил производство из долгов, настроил им сбыт. С Дарьей живут тихо. Завтра срок истекает. Эдуард Романович приехал в поселок под вечер. Дом преобразился. Забор был выровнен и приведен в порядок, крыльцо обновлено. Навстречу ему вышел сын. Крепкое рукопожатие, прямой взгляд. Никакой заискивающей просьбы забрать его обратно. — Здравствуй, отец. — Привет, Илья. Срок вышел. Дарья свою часть договора выполнила, её брат сейчас показывает отличные результаты. Квартира для нее куплена. Ты можешь возвращаться в город. Твои счета снова доступны. Илья обернулся. Даша стояла в дверях. За этот год между ними не было громких слов. Но появилось кое-что гораздо более важное — уважение и тихая привязанность людей, которые поддерживали друг друга. — Я не поеду в ту квартиру, пап, — спокойно ответил Илья. — У меня тут дел много. Завод планируем расширять, оборудование новое закупаем. А насчет квартиры... пусть Дарья её брату оставит на будущее. А мы с ней сами заработаем. Если она, конечно, не против остаться со мной уже просто так. Даша робко улыбнулась и кивнула. Эдуард Романович отвернулся к машине, чтобы скрыть нахлынувшие чувства. План удался даже лучше, чем он рассчитывал. Спустя еще год в просторном конференц-зале бизнес-центра шло напряженное совещание. Отец Стаса, крупный строитель, был в ярости. — Как это — они отказались продавать нам металл по старой цене?! Мы же у этого предприятия годами брали всё за копейки! Они там на окраине совсем обнаглели? — Они сменили владельца полгода назад, — оправдывался помощник. — Прежний руководитель ушел на отдых, а его зам выкупил долю. Теперь они диктуют условия по металлоконструкциям. Говорят, качество у них сейчас лучшее, все к ним в очередь стоят. — Кто этот человек? Вызывайте его сюда! Двери зала распахнулись. На пороге стоял Илья. Строгий костюм не скрывал широких плеч человека, знающего труд. Рядом с ним шла Даша с папкой документов — финансовый руководитель обновленного предприятия. Отец Стаса поперхнулся водой. Он прекрасно помнил этого избалованного парня. Конкуренты, сидевшие за столом, тоже узнали его. — Добрый день, господа, — голос Ильи звучал твердо и спокойно. — Я слышал, у вас есть вопросы по нашему новому прайсу. Готов обсудить. Но уступок за старые связи не будет. Я ценю труд своих людей. Конкуренты потрясенно переглядывались. Никто не мог поверить, что этот волевой предприниматель — тот самый юноша, которого отец оставил без поддержки и средств. Автор: НЕчужие истории ____________________________________ Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться

Он открыл банковское приложение на телефоне отца, чтобы оплатить коммуналку. Привычно пролистывая историю операций, Денис вдруг нахмурился. Его взгляд зацепился за странную закономерность: каждый месяц, ровно пятого числа, с отцовского счета уходил автоплатеж. Сумма была смешной — пятьсот рублей. Получатель не был указан, только сухие инициалы: «Е.М.» Любопытство, подогреваемое нервным истощением последних дней, взяло верх. Тайная сиделка для кого-то из дальних родственников? Старый, тянущийся годами долг? Денис нажал на номер, привязанный к переводу, и поднес телефон к уху. Длинные гудки. Затем щелчок, и женский голос — спокойный, с легкой, едва уловимой хрипотцой — произнес: — Алексей? Что-то случилось? Ты звонишь не по графику. Денис замер. Воздух вдруг стал колючим и холодным. Тембр этого голоса, интонация, даже то, как женщина сделала паузу перед вопросом, — всё это мгновенно вытащило из самых темных глубин его подсознания обрывки детских воспоминаний. Запах теплого хлеба, мягкие руки, колыбельная, спетая именно с этой хрипотцой. Он сглотнул тугой ком, перекрывший горло, и выдавил: — Алексея увезли с инсультом. А вы кто? Пауза на том конце провода длилась, казалось, целую вечность. Было слышно лишь прерывистое дыхание. А затем голос тихо, почти шепотом ответил: — Я Лена. Твоя мама, Денис. Телефон выпал из ослабевших пальцев. Денис резко сбросил звонок. Ему было восемь лет, когда отец посадил его на колени и сказал, что мама сгорела от скоротечного рака. Шок быстро сменился обжигающим, слепым гневом. Денис мерил шагами пустую гостиную, чувствуя, как рушится сам фундамент его жизни. Всё его детство, всё его мировоззрение было выстроено на мифе об идеальной, безвременно ушедшей матери и отце-кремне, который стиснул зубы и вытянул сына в одиночку. *** Память услужливо подкинула картинку из двенадцатого года. Отец вернулся из больницы с серым, как пепел, лицом. Он молча достал из шкафов все мамины вещи, сгреб их в черные мусорные мешки и вынес на помойку. «Мамы больше нет, — сказал он тогда жестко, глядя поверх головы Дениса. — Жить надо дальше. И не вспоминать, чтобы не рвать душу». Похорон не было. Отец объяснил, что кремировал ее, не желая травмировать неокрепшую психику восьмилетнего ребенка. Денис верил. Он всегда верил отцу. А теперь оказалось, что вся его жизнь — дешевая фальшивка. Идеальная покойная мать жива, а благородный отец — лжец. Задыхаясь от ярости, Денис схватил телефон и снова набрал номер. Когда на том конце ответили, он заговорил холодно и цинично, чеканя каждое слово: — Если это какая-то злая шутка, ошибка или мошенничество — я завтра же иду в полицию. Если вы действительно живы — мы встречаемся. Завтра. Я хочу видеть лицо призрака. Елена не стала оправдываться. Она не плакала в трубку, не умоляла о прощении. Она просто и четко продиктовала адрес — небольшой реабилитационный центр при фермерском хозяйстве в ста километрах от города. *** Всю дорогу Денис прокручивал в голове варианты предстоящей встречи. Он ожидал увидеть всё что угодно: опустившуюся, спившуюся попрошайку с трясущимися руками или, наоборот, гламурную предательницу, которая удачно выскочила замуж и вычеркнула прошлую семью из памяти. Но когда он припарковался у деревянных ворот фермы, к нему вышла женщина, не подходившая ни под один из шаблонов. Сухая, жилистая, с короткой стрижкой, в которой серебрилась густая проседь. На ней был потертый рабочий фартук и растянутый шерстяной свитер. Лицо изрезано глубокими морщинами, но взгляд — ясный, трезвый, жесткий. Взгляд человека, который заглянул на самое дно и сумел оттуда выбраться. Это была руководительница центра для трудных подростков. Не было никаких театральных объятий или попыток броситься на шею. Они молча дошли до старой деревянной скамейки у жилого корпуса и сели на пионерском расстоянии друг от друга. Денис скрестил руки на груди, защищаясь ядовитым сарказмом: — Так вот как, оказывается, выглядит загробный мир. Неплохо устроились для покойницы. Елена спокойно приняла удар. В ее глазах не было обиды, только глубокая, застарелая усталость. — Ты имеешь полное право ненавидеть нас обоих, — произнесла она ровным голосом. — Но твой отец не злодей, Денис. Он не тиран. Он сделал то, что должен был сделать настоящий мужик. Он сделал это, чтобы спасти тебя. *** ...>>ОТКРЫТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

- Да не то, чтобы раздражает. Я всё понимаю, она твоя родная сестра. Но всё-таки Катька не в тяжёлом состоянии, да и есть кому её навещать, кроме тебя. Муж, дочь, сын с невесткой… Ты-то чего таскаешься туда каждый день? Или там работает симпатичный доктор и ты ради него каждый день навещаешь сестру? - Что за ерунду ты городишь, Андрей! – одёрнула мужа Анастасия. – Придёт же такое в голову. И, кстати, лечащий врач Кати – женщина. Так что твоя версия с треском провалилась… - Нет, Настя, правда, объясни. Какая необходимость каждый день после работы мотаться в больницу к сестре? Ты встаёшь теперь в шесть утра, готовишь всякие морсы, бульоны… Потом после работы несёшься домой, собираешь сумку и мчишься в больницу к сестре? Это что? Самоистязание какое-то, честное слово. Ты же устала уже, не высыпаешься. Вон синяки под глазами… - Хорошо, я расскажу, а то ведь ты не отстанешь, - вздохнула Настя, убирая со стола посуду. – Сейчас заварю чай и поговорим. - Давай, - обрадовался муж, - а то я ведь, правда, ничего не понимаю… *** Семнадцатилетняя Настя Весницкая, окончив школу, приехала в большой город, чтобы поступить в институт или в техникум, как получится. Родилась и выросла она в небольшом посёлке и возможности продолжить образование и получить профессию там не было. А Настя очень хотела получить диплом и стать юристом. Экзамены в вуз девушка провалила, но зато ей удалось поступить в юридический техникум, чему она была несказанно рада. Очень уж не хотелось возвращаться в посёлок, где не было никаких перспектив. Работать продавцом, как её мама, девушке не хотелось. Да и жить в посёлке совсем не хотелось. Анастасия твёрдо решила зацепиться в городе. Выучиться, найти работу и личную жизнь устроить. А в посёлок она будет приезжать в гости, и родителям будет помогать, когда сама на ноги встанет. И в том, что так всё и будет, девушка не сомневалась, у неё были очень далекоидущие планы. В школе Настя встречалась с Витькой Калачовым, одноклассником. Но Витька в отличие от Насти не жаждал городской жизни, и никуда из родного посёлка уезжать не собирался. Сразу после школы устроился на ферму, где работали его родители, потом собирался пойти в армию и снова продолжить работать на ферме… Именно такая жизнь была ему по душе. Настя же была в ужасе от таких перспектив, поэтому с Витькой она легко рассталась, понимая, что он совсем не герой её романа. Будущего у них нет. Витька, впрочем, тоже особо не расстроился, и уже через полгода, как только ему исполнилось восемнадцать, женился на Алёне, которая давно по нему сохла и вот, наконец, он тоже обратил на неё внимание. Поступив в техникум, Настя получила место в общежитии и начала привыкать к новой жизни. Девушка старалась отлично учиться, чтобы получать повышенную стипендию. Родители ежемесячно присылали ей денежный перевод, и Настя, в общем-то, не бедствовала. Не шиковала, конечно, но голодать и слишком ужиматься не приходилось. …Тот осенний день Анастасия до сих пор помнит в мельчайших деталях… Она ехала в автобусе, возвращалась из научной библиотеки, где готовилась к семинару по гражданскому праву. В библиотеке Настя задержалась до вечера и попала в час пик, люди возвращались с работы, общественный транспорт был переполнен. Девушке с трудом удалось втиснуться в набитый пассажирами автобус, но ждать следующего не хотелось. Да и не факт, что он придёт не таким переполненным… Так можно и не один час проторчать на остановке, чего уставшей Анастасии совсем не хотелось. Выйдя из автобуса, где она чувствовала себя селёдкой в бочке, Настя вздохнула с облегчением и в этот момент с ужасом обнаружила, что её сумка порезана… Девушку прошиб холодный пот, когда она поняла, что у неё украли кошелёк… Это было совсем не редкое явление, воришки проделывали подобное постоянно, пользуясь давкой в общественном транспорте и невнимательностью пассажиров… А найти того, кто это сделал было практически невозможно. Но самым ужасным было то, что Настя именно сегодня получила стипендию, а вчера денежный перевод от родителей, и все эти деньги находились в кошельке. Она не успела спрятать их под матрасом в своей кровати, как обычно делала. И вот теперь кошелёк украден, а она осталась без копейки… Ситуацию усугубляло ещё и то, что недавно Анастасия звонила родителям, и мама сообщила, что отцу задерживают зарплату, поэтому попросила её быть экономнее, растягивать деньги, так как неизвестно, когда в следующий раз они смогут ей прислать. Сказать, что Настя была в шоке, это ничего не сказать. Слёзы градом лились из её глаз, она ругала себя за то, что вовремя не переложила деньги и за то, что в автобусе была недостаточно внимательной. Ведь слышала же о подобных случаях. Её одногруппницу недавно вот так же обчистили в троллейбусе. И вот теперь Настя сама стала жертвой воришки… Обращаться в милицию не было никакого смысла. Что она там расскажет? Она не запомнила в лицо ни одного из тех людей, с кем ехала рядом в автобусе. И найти вора - это даже не иголку в стоге сена искать, потому что просто нереально найти того, кто украл её кошелёк. Этот дешёвый китайский кошелёк, скорее всего, уже валяется в каком-нибудь мусорном баке или в канаве, а деньги из него воришка забрал себе… Все её деньги… И на что она теперь будет жить? Что будет есть? Из продуктов остались только пачка маргарина, две луковицы, чай, немного гречки и макарон. На месяц этих запасов, разумеется, не хватит. - Ты чего ревёшь? – спросила Юля, соседка по комнате, увидев плачущую Настю. Девушка рассказала о случившейся с ней неприятности. - Да…- протянула Юля. – Не повезло тебе. Но ты сама виновата. Кто же все деньги с собой таскает? И в автобусе нужно было сумку к себе прижать мёртвой хваткой, или вообще деньги в трусы или в лифчик затолкать. Сейчас время такое, нужно постоянно быть начеку и смотреть в оба… Разиня ты, Настька… Учишься на отлично, а в других делах ведёшь себя, как, прости, тупая курица… Настя и сама всё это прекрасно понимала и от слов Юльки ей было совсем не легче… Она даже не обиделась на то, что соседка по комнате назвала её тупой курицей. Именно таковой она себя сейчас и чувствовала… Но время назад не отмотаешь и ничего уже нельзя исправить. Деньги не вернуть, а жить как-то надо. От мысли сходить на переговорный пункт и позвонить родителям Настя отказалась. Ей было стыдно признаться маме и отцу в том, что она такая растяпа. У них сейчас и так трудности с деньгами, отцу задерживают зарплату, и они живут на то, что зарабатывает мама в магазине. А она почти всю свою зарплату выбирает продуктами. Питаться-то нужно, к тому же кроме Насти есть ещё младшая дочь Катя… Наверное, придётся устраиваться на работу, подумала Настя. Это можно, но вот только кто ей сразу заплатит? Сначала придётся отработать месяц или хотя бы две недели, чтобы получить аванс… Хотя аванс вроде бы не дают тем, кто только устроился… Что же делать-то? Какая-то безвыходная ситуация… - Хочешь, я тебя с папиком познакомлю? – неожиданно предложила Юлька. - С кем? – не сразу поняла Настя. - Ой, ты что от жизни отстала? С Богатеньким Буратино, который будет тебя обеспечивать взамен на… ну ты понимаешь, наверное. Или тоже нужно объяснять? - Не нужно, понимаю... - Хорошо, что понимаешь. Ну а что, внешность у тебя зачётная, так что желающих быть с тобой найдётся немало… И будешь ты в полном шоколаде. Предложение Юли Анастасии было совсем не по душе. От одной мысли о том, чтобы стать любoвницeй какого-то престарелого богатея, продавать себя за деньги, Насте стало не по себе… Она знала, что её соседка по комнате этим не гнушается и поэтому у неё нет материальных трудностей, но Насте мысль об этом была глубоко противна… - Ну так что, познакомить? – снова предложила Юля. - Нет,- покачала головой Настя и немного подумав, спросила. – Юль, а ты не можешь одолжить мне немного денег? До стипендии. У меня совсем ничего нет. - Извини, но одолжить не могу. Всё на шмотки и косметику потратила, осталось немного на еду. Но моё предложение о знакомстве в силе, если что. Так что подумай. Хотя я на твоём месте бы и не раздумывала. Знаешь, когда жрать нечего, о своих моральных принципах как-то меньше всего хочется вспоминать. Настя ничего не ответила Юле, она отвернулась к стене и снова тихонько заплакала. А вскоре незаметно для самой себя уснула… Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Полдня на поезде, и я в соседней области; ещё час на автобусе, и я в деревне, где меня уже ждал дядя Боря на уазике. Короткое приветствие, тридцать минут тряски по ухабистым дорогам, и вот мы подъехали к одноэтажному деревянному дому с торчавшей из покатой крыши печной трубой. У боковой стены возвышалась поленница, а чуть поодаль – железный гараж, куда дядя Боря поставил машину. – Комнаты всего две – кухня да спальня. Но не боись, койки раздельные, так что в обнимку спать не будем, – он зычно гыкнул. – Толчок – на улице. Подмыться – баня за домом. Собственно, вот. Так и начался мой отдых на природе. В первый день мы держались друг от друга особняком. Меня вообще не тянуло говорить, а дядя Боря не мог найти общих тем. Разница между нами была лет двадцать. На второй день мы вместе рубили дрова для печи, ночи стояли холодные. Перекинулись только парой слов для вида. Он спрашивал, как у меня учёба, и я отвечал, что нормально. Спросил, есть ли у меня девушка, и я ответил, что нет. Так и поговорили. На третий день пришлось Крещение. С самого утра дядя Боря заявил: – Сегодня, Славка, пойдём в прорубь купаться. Тут недалеко есть озеро, я там прорубь каждый год делаю. – А можно я не буду нырять? Он пожал плечами: – Воля твоя. В лесу было темно, хоть глаз выколи, и только фонарь дяди Бори выхватывал из мрака шершавые стволы деревьев. – Вам не холодно, дядь Борь? – спросил я. Он шёл в расстёгнутой меховой шубе поверх обычного свитера. – Не-а. Я закаляюсь. Мне ни холод не страшен, ни какая зараза. Да и куда мне в прорубь нырять, если я даже расстёгнутым походить бы боялся? Я нахмурился и пожал плечами, благо он не мог этого видеть. Озеро было и правда небольшим, метров триста в диаметре. Дядя Боря вышел на самую его середину, взял топорик и стал рубить лёд. Я стоял рядом, держал фонарь и подрагивал от холода. По заросшему густой бородой лицу дяди трудно было сказать, о чём он сейчас думает. Вся эта затея мне казалась откровенной глупостью. Больше всего я боялся, что с дядей что-то случится, и мне придётся его вытаскивать из воды. А я бы не вытащил. Он был под два метра ростом и тяжелее меня раза в два. А даже если бы и вытащил, то унести его до дома точно бы не смог. Так что я стоял, держал фонарь и надеялся, что с дядей Борей ничего не случится, у него не остановится случайно сердце и он не захлебнётся ледяной водой. По ощущениям прошла целая вечность, когда он наконец сделал прорубь нормальных размеров. Я продрог до костей, и стал переминаться с ноги на ногу, чтобы хоть как-то разогнать кровь и согреться. Дядя начал раздеваться. Когда он снял с себя трусы, я стыдливо отвернулся. – Ну, с богом, – он осенил себя крёстным знаменем и трижды нырнул. Каждый раз, показываясь из воды, он жадно хватал ртом воздух. В свете фонаря было видно, как покраснела его кожа. Он без моей помощи вылез на лёд и обтёрся полотенцем. Одевшись, он махнул мне рукой, и мы пошли обратно. – О-ох, – шумно выдохнул он, и я услышал, как дрожит его голос. – Сейчас придём, и водочки тяпнуть – самое оно. – Я пить не буду. – Сто грамм, чтобы согреться, я тебя точно заставлю выпить. Уважишь старика, – он гыкнул. – Ладно, но не больше. Я не пью – И правильно, здоровее будешь. Дома мы первым же делом растопили печь. Я украдкой заметил, как дрожали руки дяди Бори, пока он укладывал дрова. Затем он поставил на стол бутылку водки с оторванной этикеткой и две рюмки, порезал чёрного хлеба, солонины и достал откуда-то горшочек запечённой картошки. Наполнив рюмки, он подвинул одну мне, взял свою и сказал: – За встречу. Опрокинув в себя водку, он взял кусочек солонины и с шумом занюхал. Я как можно быстрее выпил водку, постаравшись, чтобы её вкус не задержался во рту, и тут же закусил картошкой. Жгучее тепло растеклось по горлу и осело в животе. Алкоголь я не любил. – Ну, между первой и второй, – сказал дядя Боря и залпом выпил ещё рюмку. Закусив, он посмотрел на меня и с неожиданным участием в голосе сказал: – Ты что-то какой-то грустный ходишь с тех пор, как приехал. Случилось что? – Да нет, – я растерянно пожал плечами. – Здесь не нравится? Понимаю. Я тоже по первой привыкнуть не мог, после города-то. – Да нет, – я замялся, – не в этом дело. – А в чём тогда? Говорил он совершенно серьёзно, и мне вдруг стало стыдно врать ему или недоговаривать, но и правду говорить было стыдно не меньше. – Да в целом, – уклончиво ответил я, – учёба там, друзья, будущее. Всё как у всех. – Учиться не нравится, да? Друзей нет и за будущее страшно? – он откусил солонины и принялся долго жевать. – Все через это проходим. – Не все. Мои одногруппники, вон, живут счастливо. Один я с депрессией, – я не хотел произносить последнее слово, но уже начал, и потому пришлось его невнятно закончить. Дядя Боря рассмеялся: – Депрессия! Ха! Выдумки это всё современных мозгоделов. Не знаю, раньше как-то жили, и депрессий ни у кого не было. А сейчас куда ни плюнь, у всех депрессия. Меня вдруг резко перестал интересовать этот разговор. – Неужели вы никогда не чувствовали тоску, теряли смысл во всём и не ходили без сил? – спросил я скорее для галочки, чем действительно пытаясь его переубедить. – Нет, ну, бывает, конечно. Зимой особенно. Под Новый год. Но это потому что солнца мало. Нам же солнце вырабатывает серотонин и все дела, мы поэтому весной и летом такие радостные. А осенью и зимой, как солнце прячется, то сразу тоска такая. Он налил себе ещё и выпил, не закусывая. – Поэтому, надо перезимовать просто, и всё. Перезимуешь, и всё хорошо будет, весной так радостно. Он снова выпил и закинул в рот краюху хлеба. Моё ухо зацепили его слова про Новый год, и я спросил: – А почему под Новый год? Праздники не любите? Он осушил ещё одну рюмку. *** – Машкина мама нас позвала Новый год у неё отмечать. Это семь лет назад было. Машка – жена моя. Я, честно, ехать не хотел, потому что с Машкой хотел вдвоём отпраздновать. С ней хорошо так было. Всегда и везде. Вот, знаешь, где она, там мне и хорошо. Она, наверное, тоже ехать не хотела, но отказать маме не могла – мама ведь всё-таки. Машка, наверное, ждала, что я её отговорю, и мы останемся дома, как и планировали. Но я что-то сглупил, подумал, что лучше поехать, ну вот мы и поехали. Оба недовольные такие, – он хмыкнул. – За городом дорога через лес петляла. Ещё снег повалил – не видно было ни зги. Ну вот мы ехали, и на очередном повороте меня занесло, и прям на встречку. И влетели в машину. Прям всю правую часть нашей машины снесло. А там Машка сидела. Он наполнил рюмку, но пить не стал. Опёршись на стол, он смотрел прямо перед собой кристально чистым взглядом. – Я с тех пор здесь живу. Она всегда хотела на природе жить, и чтобы всё своё. А под Новый год вспоминаю её каждый раз. Вспоминаю, и аж выть хочется, – он выпил. – Но такое только зимой. Потому что солнца нет. Весной полегче. Так что я и говорю, что надо только перезимовать. Он так и смотрел перед собой, а я сидел молча и не знал, что сказать. Почувствовал только, как горячие капли собрались в уголках глаз. – Перезимовать только надо, – тихо сказал он и снова надолго замолк. – Перезимовать. Я не знал, что ответить. Дядя Боря сидел и не двигался, только его взгляд постепенно мутнел. Я лёг на свою койку, свернулся калачиком и не заметил как уснул. Утром дядя Боря много чихал, кашлял и шмыгал носом. Я говорил ему, что он простыл и что лучше ему лежать у печи и пить горячее, чтобы поскорее выздороветь, а он всё отмахивался и говорил, что всё с ним будет хорошо – столько болезней на ногах перенёс и эту тоже перенесёт. В полдень он, натянув шапку, в одном свитере пошёл рубить дрова. Не было его часа три. Вернулся он весь бледный и синими губами. Согрел чайник, выпил две чашки, доел вчерашние хлеб с мясом и пошёл в баню помыться. Вернулся он румяный, с мокрыми волосами и бородой. То и дело кашляя, он вдруг спросил меня: – А есть ли у тебя, Славка, мечта? Я задумался. После вчерашнего хотелось отвечать ему искренне. – Ну, я бы хотел попутешествовать и на работу хорошую устроиться. Девушку найти. – Это не мечты, Славка, а планы. Мечтать нужно по-крупному, чтобы тебе голову кружило от одной только мысли, что ты такое сделаешь когда-то, – он утёр рукавом мокрый нос. – А у вас есть мечта? Дядя Боря кивнул: – Да, медведя хочу завалить. Я смутился: – Вы же сказали, что мечтать по-крупному надо. А это как-то мелковато. – Обижаешь, Славка. Я сказал, что от мечты голову должно кружить. И мне вот кружит, когда я думаю, что медведя завалю. Один-на-один выйду с ним, и из ружья промеж глаз ему пулю – бах! И шубу из шкуры. Или ковёр. Ещё не решил, – он гыкнул и тут же зашёлся сильным кашлем. – Вот зима кончится, они просыпаться начнут, так я одного и завалю. А может двух. Прикинь, два раза мечту исполнить? Ну не прекрасно же? – А разве можно два раза одну и ту же мечту исполнить? Он вдруг погрустнел: – Скучный, ты Славка. Моя же жизнь и моя мечта. Хочу – один раз её исполню, хочу – сто. Хочу – поменяю мечту, хочу – оставлю эту. Мы же сами всему значение придаём. – Мне кажется, это не совсем так работает. – А как ещё? Если так подумать, то ничего в жизни смысла не имеет. Знаешь, я иногда ночью смотрю так на деревья, на снег, на звёзды, и думаю: а для чего они? Вот для чего падает снег? Я знаю, что вода мёрзнет, падает снегом и все дела. Но вот для чего? Просто потому что оно так всегда было? А деревья почему растут? Потому что до этого рядом росли их родители, от которых упали на землю шишки? А почему звёзды горят? Тут уже вообще ведь смысла нет. Для чего это всё создали? А мы для чего? А на кой чёрт что-то делать, если и смысла никакого нет? Если всё равно всем помирать, – он опять закашлялся. – Так вот если так думать, то вообще ничего делать не стоит, и ничего хорошего и нет. А хорошего в жизни надо, Машка так всегда говорила. Так что мечтать надо, Славка, и мечтать так, чтобы вдохновляло. Я тогда глубоко задумался. Было в словах дяди что-то такое, что мне не давало покоя. Он говорил так, будто пытался убедить в этом скорее самого себя, чем меня. Мы в тот вечер ещё поболтали о всяком. Больше, конечно, говорил дядя: рассказывал истории из их с отцом юности, как они в футбол играли район на район и как дрались потом стенка на стенку, как в девяностые залезали на заброшенные заводы и таскали оттуда цветмет, чтобы сдать его и на полученные деньги купить в ларьке московских плюшек на всю семью, и как в нулевых мой отец чуть не женился на готке. Я тогда удивился, что мой обычно спокойный и сдержанный отец вытворял столько всего в молодости. Последние два дня моего пребывания у дяди Бори мы снова говорили немного, но молчание было скорее таким тёплым, понимающим. Он брал меня с собой в лес, где мы искали кедровые шишки, чтобы вечером, поджарив на большой сковороде, погрызть орешков. Один раз мы видели лису – я удивился тому, какой потрёпанной она выглядела в жизни, – а в день перед моим отъездом поймали зайца, которого вечером же и съели. Всё это время дядя Боря ходил в расстёгнутой шубе поверх одного свитера и в тонкой шапке. Нос и шея его были постоянно красными, он то и дело сдавленно кашлял в кулак и стучал себя по груди, пытаясь прогнать забившую лёгкие мокроту. Он улыбался и говорил, что всё хорошо, каждый раз, когда я спрашивал его про самочувствие. В ночь, когда мы ели зайца, он снова много выпил и так и сидел за столом, глядя перед собой мутным взглядом. Дядя Боря разбудил меня рано утром следующего дня. Он то и дело шутил, пока грел чайник и резал хлеб с мясом на завтрак, но я видел, что глаза его опухли, лицо побледнело, а руки слушались плохо. Он кашлял, отворачиваясь в сторону, и отхаркивал мокроту прямо в печку, где она со злым шипением испарялась. Дорога на уазике до райцентра пролетела незаметно. Дядя довёз меня прямо до вокзала, похлопал по плечу и сказал: – Хороший ты парень, Славка. Молодой ещё, но мозги есть. Не потеряйся. От последних его слов у меня по спине пробежал холодок, но я всё равно улыбнулся и кивнул. – Давай, папке привет! Приезжай ещё! Он пожал мне руку и подождал, пока я сяду в автобус. Шёл снег, и весь свитер дяди Бори покрывали блестящие капли. Он вернулся в машину, и я заметил, как он затрясся, зайдясь сильным кашлем. Вечером я был уже дома. Я чувствовал себя непомерно уставшим – отдых у дяди Бори был таким, после которого нужен свой отдых. На вопросы родителей я отвечал сухо: да, тяжело было; да, мне понравилось, в целом; да, дрова кололи, в лес ходили; да, природа красивая; да, дядя Боря классный мужик; да, передавал вам привет; да, хлеб, мясо, да, картошку; да, холодно; да, отдохнул. Ночью я долго не мог уснуть. Я всё прокручивал в голове слова дяди, и что-то меня в них пугало, но я так и не мог понять, что. В конце концов, я забылся тревожным сном. Через пару дней, так и не осознав, что же меня так напрягало, я успокоился. Впечатления стали меркнуть, и неделя у дяди Бори казалась странным и далёким видением, чужой историей, которую я случайно где-то подсмотрел или вычитал. А скоро начался второй семестр, и мою голову стали занимать совсем другие мысли. Где-то через два месяца после моей поездке к дяде, я, как обычно, вернулся домой после пар и увидел сидящего на кухне отца, перед которым стояла полупустая бутылка коньяка. Рядом стояла мама с красными от слёз глазами. – Что случилось? – только и спросил я, и внутри у меня всё похолодело. Мама обняла меня за плечи, отвела в зал и тихо сказала: – Дядю Борю медведь задрал. Автор: Елисей Бестужев Не пропустите также: >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Мама приехала и первым делом открыла мой холодильник. Я не успела остановить Она всегда так делает. Без предупреждения. Просто открывает и смотрит. Раньше злилась. Теперь жду комментариев. Стоит. Молчит. Долго. Потом говорит — доченька ты что ешь вообще. Я говорю — нормально ем. Всё есть. Она говорит — майонез есть. Кетчуп есть. Колбаса есть. Сыр плавленый есть. Из овощей только лук и морковь. Фруктов нет. Зелени нет. Я говорю — ну я работаю. Некогда готовить сложное. Она молча достаёт телефон. Звонит папе. Говорит — задержусь на три дня. Я говорю — мама не надо. Она уже достала фартук из сумки. Видимо знала заранее. Три дня она готовила. Борщ. Гречку с овощами. Запечённую рыбу. Свекольный салат. Компот из сухофруктов. Простая еда. Дешёвая. Быстрая если знаешь как. На третий день я поймала себя на мысли — голова яснее. Живот не ноет после еды. Утром встаю легче. За три дня. Просто от другой еды. Мама уехала. Оставила список покупок на листочке. Написала что и как готовить. Холодильник теперь другой. Она ещё не знает. Но я ей позвоню и скажу. Проверяла мама ваш холодильник? Пишите 👇​​​​​​​​​​​​​​​​

- Ты слышишь меня? - голос у матери был тот же, что семнадцать лет назад. Плотный, требовательный, чуть с хрипотцой. Как будто она всегда стоит над тобой, даже когда говорит в телефонную трубку. - Слышу. - Она умирает, Маша. Печень. Конечная стадия. Врачи говорят, без пересадки не выживет. Я положила скрепку на место. - Почему ты звонишь мне? Пауза. Не растерянная, нет. Мать никогда не терялась. Это была пауза для набора воздуха. - Потому что ты единственная надежда. Мы с отцом не подходим. Говорят, родная сестра, та же группа крови, ты единственная. - Я не буду этого делать. Я сказала это спокойно, без злобы, без особого выражения. Просто как факт. Налево бумага, направо бумага. - Маша. - До свидания, мама. Я нажала отбой. Потом встала, подошла к окну и долго смотрела на улицу, где под моим офисом разгружали фургон с мукой для пекарни на первом этаже. Мешки шли один за другим, молодой парень в синей куртке закидывал их на тележку. Ловко, без усилий. Раз, два, три. Привычная работа. Такая же, как у меня. Привычная. Но вечером я всё равно не смогла есть. Артём поставил передо мной тарелку с запечённой рыбой, которую умеет делать лучше меня, сел напротив и некоторое время просто смотрел. Он умеет молчать так, что молчание становится разговором. Это одна из немногих вещей, за которые я благодарна судьбе совершенно без оговорок. - Звонили, - сказала я наконец, потому что держать в себе стало тяжело. - Мать. Артём поднял взгляд. - Лена умирает. Он не сказал ничего. Только взял мою руку и накрыл своей. У него тёплые руки, всегда. Я иногда думаю, что это физиологическая аномалия. - Печень. Говорят, нужна пересадка. И говорят, я единственная, кто подходит. - Тебя просят... - Да. Мы посидели так. Рыба остывала. - Ты сказала нет? - спросил он. - Да. - Хорошо, - сказал он просто. Не «правильно», не «так и надо», не «они не заслуживают». Просто «хорошо», как будто принял к сведению погоду. Именно это меня и сломало, в конце концов. Но не сразу. Не в тот вечер. *** Меня зовут Мария Корнилова, в замужестве Вересова. Мне тридцать четыре года, я родилась и выросла в Нижнем Новгороде, а сейчас живу в Екатеринбурге, куда переехала двенадцать лет назад и который давно уже считаю своим. Я владею сетью небольших пекарен под названием «Ситный двор». Их четыре, и в каждой пахнет так, что хочется просто стоять у входа и дышать, ни о чём не думая. Это был мой выбор и моя точка опоры, когда не было ни того ни другого. Но всё это стало возможным не потому, что мне повезло. Просто я оказалась из тех, кто не ложится, когда падает. В ноябре мне было шестнадцать лет и девять месяцев. Моя старшая сестра Елена, которой было двадцать три, возвращалась с какой-то вечеринки за рулём нашей семейной «Волги». Она сбила человека на пешеходном переходе через дорогу от торгового центра «Звезда». Мужчину, который шёл с работы домой, с пакетом в руке. Он выжил, слава Богу. Со сломанной ногой и несколькими рёбрами пролежал месяц в больнице. Но факт был: Лена была за рулём, Лена была в том состоянии, когда рулить нельзя, и Лена сбила человека. Родители приехали на место и к утру придумали план. Я должна была сказать, что это я была за рулём. Логика была такая: мне нет восемнадцати, несовершеннолетняя, суд учтёт возраст, наказание будет мягче. А Лена работала тогда в юридической конторе, её карьере конец. И вообще, Лена всегда была та, на которую делались ставки. Старшая, умная, красивая, правильная, любимица. Я была младшей, с которой не слишком церемонились, потому что «ты справишься», «ты привыкнешь», «ты потерпишь». Я отказалась. Не из принципа, нет, это было бы слишком красиво. Я была напугана, я плакала, я говорила, что не могу врать в полиции, что это неправильно, что я не сделала ничего плохого. Я просила объяснить, почему именно я должна нести чужую вину. Отец не объяснял. Он требовал. А потом, когда я снова сказала «нет», он вышел из комнаты и через двадцать минут вернулся с моей спортивной сумкой, в которую молча покидал несколько вещей. Зубная щётка. Свитер. Джинсы. Деньги, рублей триста, может, четыреста. На улице был ноябрь. Екатеринбургский ноябрь, то есть минус двенадцать и ветер с Урала. - Иди, - сказал отец. Без крика. Это было хуже крика. Мать стояла в коридоре и смотрела в стену. Лена в комнату не вышла. Я взяла сумку и ушла. Две ночи я провела на вокзале, потому что туда пускают и там тепло. На третий день познакомилась с Ритой, взрослой женщиной лет сорока, которая работала там же в буфете и, видя, что я ем только то, что остаётся на подносах, однажды просто поставила передо мной тарелку горохового супа. Она взяла меня к себе в однушку на Уралмаше, строго без всяких условий. Просто потому что было где. Через месяц я нашла работу в магазинчике, который торговал хозяйственными мелочами. Раскладывала товар, мыла полы. Весной устроилась ещё и в пекарню на подмену. Вот там я и поняла, что тесто это не просто еда, это процесс, в котором есть логика. Положи правильно, жди сколько нужно, не торопи, не мни зря, и будет то, что должно быть. В шестнадцать лет это была моя главная философия жизни, хотя я бы так это, конечно, не назвала. Аттестат я получила через полтора года в вечерней школе. В двадцать поступила в колледж пищевых технологий. В двадцать два уже работала технологом в небольшом производстве. В двадцать шесть открыла первую точку под своим именем, точнее, под придуманным именем «Ситный двор», взяв кредит, от которого по ночам у меня кружилась голова. Через год кредит был погашен. Через три года работало три точки. Потом четвёртая. Артём появился в моей жизни, когда мне было двадцать восемь. Он тогда занимался монтажом оборудования и пришёл устанавливать новую тестомесилку в мою вторую пекарню. Молчаливый, аккуратный, с такими руками, которые умеют делать хорошо. Мы встречались восемь месяцев, потом поженились. Сейчас нашему сыну Пете четыре года, и он убеждён, что булки растут на деревьях, потому что мама их «делает», а деревья тоже что-то делают. Я не рассказывала Артёму про семью долго. Года полтора после свадьбы. Потом однажды вечером просто рассказала всё, от начала до конца, ровным голосом, как рассказывают чужую историю. Он слушал, не перебивал. Когда я закончила, спросил только одно: - Ты когда-нибудь жалела, что не согласилась тогда? - Нет, - сказала я. - Тогда всё правильно, - сказал он. Семья за семнадцать лет не искала меня ни разу. Ни один звонок. Ни одно письмо. Ни через общих знакомых. Я существовала для них так же, как не существует то, о чём неприятно вспоминать. Убираешь в дальний ящик, толкаешь, чтоб задвинулся, и не открываешь. Поэтому когда в мой телефон пришёл незнакомый номер и я услышала материн голос, у меня сначала даже не было ощущения, что это звонок из прошлого. Это было как звонок из ниоткуда. Из места, которого нет на карте моей жизни. *** Мать не отступила после первого звонка. Я так и знала, что не отступит. На следующий день она позвонила снова, я не взяла трубку. На третий день она каким-то образом нашла адрес главного офиса «Ситного двора» и пришла туда лично. Мне сказала секретарь Оля, слегка растерянно: - Мария Сергеевна, там женщина. Говорит, ваша мама. Я несколько секунд смотрела в монитор, где у меня была открыта таблица с поставками на следующую неделю. - Скажи, что я приду через десять минут. Я привела в порядок стол, встала, поправила пиджак. Нашла в себе ту часть, которая умеет не реагировать сразу. Потом вышла. Мать сидела в переговорной и держала на коленях сумку из кожзама. Бежевую, со сломанным замком, который был перевязан полоской чёрной ленты. Постарела. Это было первое, что я почувствовала. Не злость, не страх. Просто констатация: постарела. Волосы совсем белые, хотя раньше красила в каштановый, и этот цвет я помню очень хорошо, потому что он был связан с запахом аммиака по воскресеньям в ванной. Лицо осунулось, под глазами синева. - Маша, - сказала она и встала. - Сидите, - сказала я, потому что не была готова к тому, чтобы она ко мне подходила. - Я слушаю. Она помолчала, как будто проверяла, не передумаю ли я. Потом начала говорить. Лена заболела три года назад. Сначала казалось, что просто нарушение работы печени, которое лечится диетой и препаратами. Потом оказалось, что хуже. Цирроз, быстро прогрессирующий. Врачи в Нижнем, потом врачи в Москве, два года медикаментозного лечения, которое давало лишь время, но не лечение. Сейчас терминальная стадия. Единственный реальный выход это трансплантация части печени от живого донора. Родители прошли все анализы. Отец не подходит по совокупности показателей, у матери сосудистые проблемы, которые делают её донорство невозможным. В банке органов очередь на годы. А Лене, по словам врачей, осталось от трёх до шести месяцев без операции. Я слушала. Не перебивала. - Ты единственная, кто может, - сказала мать в конце. - По крови, по группе, ты родная сестра. - Меня обследовали? - Что? - Вы уже запрашивали мои медицинские данные? Откуда вы знаете, что я подхожу? Мать моргнула. - Нам сказали врачи, что родная сестра это первый вариант, который надо проверять. - То есть вы не знаете, подхожу ли я. Вы предполагаете. - Маша, - она снова взяла этот тон. Плотный, требовательный. - Это твоя сестра. Она умирает. - Вы сбросили меня на улицу в минус двенадцать, когда мне было шестнадцать лет. Семнадцать лет не было ни звонка. Приходите теперь. Я произнесла это без надрыва. Это важно, потому что надрыв это уже реакция, а реакция это значит, что тебя задели. Я не позволила себе быть задетой. Я просто констатировала. Мать закрыла глаза. Потом открыла. - Я не прошу тебя прощать нас, Маша. Я прошу тебя спасти Лену. - Это разные вещи, вы правы. - Значит... - Значит, я подумаю, - сказала я, поднялась и открыла дверь переговорной. - Оставьте контакт врача. Оля запишет. Мать вышла с видом человека, который не понимает, победил он или нет. Я вернулась к столу, налила себе воды из графина и выпила медленно, весь стакан. Руки не дрожали. Это было хорошо. Это означало, что я ещё владею ситуацией. Или мне так казалось. *** Вечером я долго стояла у Петиной кроватки после того, как уложила его. Он спал с раскинутыми в стороны руками, как маленький самолёт, готовящийся к взлёту. У него светлые волосы в Артёма и нос в меня, слегка вздёрнутый, который он сам называет «смешным», хотя я не объясняла ему этого слова в таком контексте. Дети сами всё придумывают. Я смотрела на него и думала о том, что у Лены никогда не было детей. Это я знала точно, потому что мать в разговоре упомянула это, как дополнительный аргумент. «Лена так и не вышла замуж, у неё никого нет». Как будто это добавляет очков к просьбе. Я думала о том, что часть печени это не целая печень. Это операция, от которой восстанавливаются. Что орган регенерирует. Что медицина давно делает это, и риски существуют, но они управляемые. Я думала о том, что знаю всё это рационально, и что рационально это не всегда то, что помогает принять сложный выбор. Петя во сне сделал губами что-то смешное и перевернулся на бок. Я вышла из детской. Артём сидел на кухне с книгой, но я видела, что он не читает. Просто держит. Когда я вошла, он поднял глаза. - Она приходила в офис, - сказала я. - Я знаю. Ты звонила. - Да. - Я села напротив него, подтянула под себя ноги. - Я не знаю, что делать. Артём закрыл книгу. Положил её на стол. Долго смотрел на свои руки, потом на меня. - Расскажи мне, что ты сейчас чувствуешь. Не что ты думаешь, что надо чувствовать. А что есть. Я помолчала. Это была честная просьба, и она заслуживала честного ответа. - Мне не жаль их, - сказала я наконец. - Родителей. Вообще не жаль. Когда я увидела мать, у меня не было никакой тоски по ней, никакого «а вдруг это изменится», ничего. Как будто смотришь на человека из другого города, который приехал по делу. - А Лена? Я подумала. - Лена это сложнее. Я её боялась в детстве. Она была старше и красивее, и всё, что делала Лена, считалось правильным. Я не ненавидела её, просто она была частью системы, которая меня не видела. Она не вышла в коридор в тот вечер. Когда отец давал мне сумку. Она была в комнате, и я слышала, как она там ходит. Она была в десяти метрах и не вышла. - Это предательство. - Да. Только не такое, от которого хочется кричать. Такое, от которого просто понимаешь, где ты стоишь. Артём кивнул. Не сказал ничего. - Если я не сделаю этого и она умрёт, - начала я осторожно, и слово «умрёт» было какое-то картонное, неживое, - я не знаю, как это будет во мне сидеть. Может, никак. Может, я просто не чувствую того, что должна чувствовать в этой ситуации. - А если сделаешь? Я долго молчала. - Тогда я буду знать, что я решила это сама. Не потому что они попросили. Не потому что семья, кровь, обязательства. А потому что я сама выбрала. - Я чуть запнулась. - Это, может быть, звучит странно. - Нет, - сказал Артём. - Не звучит. Мы ещё помолчали. Потом я встала, налила нам обоим чаю. Поставила его кружку перед ним, свою взяла в ладони, потому что люблю греться. - Ты мне не говоришь, что делать, - сказала я. - Это не моё решение, - ответил он просто. - Но ты мог бы иметь мнение. - Я имею мнение. Но ты примешь то решение, которое ты сама сможешь нести. И я буду рядом с любым из них. Я смотрела на него через пар от кружки и думала о том, что семья, которую строишь сам, совсем другая, чем та, в которой рождаешься. Не лучше и не хуже по природе вещей. Просто другая. В одной тебя выбирают. В другой нет. *** Я позвонила врачу на следующий день. Его звали Николай Валентинович, голос у него был усталый и точный одновременно, такой бывает у людей, которые давно перестали тратить слова впустую. - Нам нужно сначала провести ваше обследование, - сказал он. - Это займёт несколько дней. Без результатов мы не сможем говорить о совместимости предметно. - Хорошо. Когда? Мы договорились на конец недели. Я приехала в клинику в пятницу утром. Сдала кровь, прошла несколько кабинетов, ответила на вопросы, которые задавала молодая женщина в белом халате с усталыми глазами. Всё прошло за три часа, деловито и без лишних слов. Николай Валентинович позвонил через четыре дня. - Мария Сергеевна, по предварительным данным вы подходите как потенциальный донор. Нам нужно провести ещё ряд уточняющих исследований, но в целом картина позитивная с медицинской точки зрения. - Понятно. - Вы приняли решение? - Ещё нет. - Это нормально. Время у нас пока есть, хотя и ограниченное. Если вы решитесь, звоните. Я положила трубку и долго смотрела в окно своего кабинета. Там, внизу, молодой парень снова разгружал фургон. Другой фургон, другие мешки. Но движения были те же. Ловко, без усилий. Привычная работа. Я думала о том, что цена обиды, если её измерять не чувствами, а поступками, выглядит по-разному в зависимости от того, с какой стороны смотришь. Если смотреть снаружи: они причинили мне зло, я им не обязана ничем. Логично, справедливо, понятно. Если смотреть изнутри: я буду жить с этим выбором так же долго, как и с любым другим. И вопрос не в том, что они заслуживают. Вопрос в том, кем я хочу оставаться для себя самой. Это не прощение. Прощение это когда ты отпускаешь обиду и позволяешь человеку снова быть рядом. Этого я не хотела и не собиралась делать. Это было что-то другое. Что-то, у чего, возможно, нет точного слова, и это нормально. Не всё то, что реально существует, имеет готовое название. Я открыла таблицу с поставками. Потом закрыла. Потом открыла снова и не стала смотреть в неё. В конце концов я набрала Николая Валентиновича. - Я приеду на оставшиеся обследования, - сказала я. - Но у меня есть условие. Одно. И оно юридически обязывающее. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️