АНТРОПОВА АРИАДНА АЛЕКСАНДРОВНА.

ВОСПОМИНАНИЯ (о сталинских репрессиях 37 года)
В конце апреля 1936 года отец оказался в крайне неприятной, щекотливой ситуации, искусственно созданной органами НКВД не без помощи ''доброхотов''...
Дело в том, что мой старший брат был очень больным человеком. В годы гражданской войны он, семилетний ребенок, оказался в колчаковских застенках. Его пытали, истязали на его глазах убивали, насиловали людей... Детской психике выдержать все это оказалось не под силу.
Год от года его болезнь, явившаяся следствием безмерных психических потрясений, прогрессировала, приобретая со временем тяжелые формы. Его долго лечили, но, к сожалению, безуспешно...
Накануне описываемых событий брат совершил побег из клиники и каким-то образом оказался на квартире у одной из бывших сослуживиц отца. Вскоре а появилась в нашем доме, пытаясь шантажировать родителей, утверждая, будто брат открыто поносит Советскую власть, угрожает собственноручно убить Кабакова, других руководителей области. В ответ отец обратился ха помощью к властям. Однако милиции ( нам уже тогда это поз странным ) так и не удалось узнать место жительства этой женщины и обнаружить, где скрываётся брат. А через несколько дней к нам пришли люди из НКВД. У них на рука был ордер на обыск и на арест отца.
Оказалось, что брат теперь находится в тюрьме и ему предъявлены обвинения едва ли не по всем пунктам печально известной пятьдесят восьмой статьи. (Это-то душевно больной человек! ..) А отец признан его соучастником и, более того, ''организатором антисоветской террористической группы''.
Это было чудовищно - на основании бреда одного, притом больного, человека заводить дело о существовании целой подпольной организации.
Какими нелепыми ни казались бы обвинения, последствия они имели вполне серьезные - обыск, изъятие личной переписки и наградного оружия, подписка о невыезде, а затем неоднократные многочасовые допросы...
Однако в 1936 году еще можно было апеллировать к голосу разума. После письменного обращения к И.Д.Кабакову уголовное дело в отношении брата было прекращено, его вернули в клинику. Отца же заверили, что он может работать спокойно, инцидент не будет иметь никаких последствий. (Впрочем, когда отца в 1937 году арестовали вновь, ему были предъявлены те же обвинения, единственным ''свидетелем'' которых опять выступал мой брат - его, несмотря на болезнь, впоследствии расстреляли как ''активного террориста''. То, что было нелепым в мае 1936 года, спустя полгода оказалось достаточным для вынесения смертного приговора.)
Но тогда нам казалось, что все действительно нормализовалось. Отцу ни разу не напомнили об этом эпизоде. Более того, в ноябре 1936 года ему было даже разрешено участвовать в работе Международного конгресса по резинотехнике, проводимого в Ленинграде.
Эта командировка оказалась весьма продолжительной. К тому же на обратном пути отец решил заехать в Москву, где в те дни происходил съезд,
утвёрдивший новую Советскую Конституцию.
В Москве у отца было немало друзей. Многие из них оказались делегатами съезда. Так что об этом историческом событии он знал во всех подробностях, буквально из первых рук. Содержание нового Основного закона СССР произвело на отца очень сильное впечатление своей демократичностью, обилием широчайших политических прав, дарованных советскому человеку. Конечно, тогда я была еще подростком, не понимала многого из тгго, что он рассказывал матери. Зато я помню, КАК он говорил. Не заразиться его энтузиазмом было невозможно.
За ужином он рассказывал нам о своих столичных впечатлениях, о Конституции, мы же в свою очередь о наиболее существенных событиях, случившихся в его отсутствие.
Мы жили тогда в доме Старых большевиков на улице Восьмое марта. Большинство жильцов хорошо знали друг друга, часто общались между собой, были дружны и не скрывали ни бед, ни радостей. В этом смысле наша семья не являлась исключением. Поэтому, возвращаясь из командировок, отец всегда слушал наши рассказы о знакомых.
В этот раз новости оказались безрадостными. В декабре была арестована Мария Николаевна Уфимцева, жившая в квартире под нами, подруга матери... Затем ''воронки'' стали заезжать во двор нашего дома часто, едва ли не каждую ночь. Начались массовые аресты.
Наш рассказ произвел на отца тогда очень тяжелое впечатление. Он как-то разом помрачнел, рано поднялся из-за стола, уединился в своей комнате. Его тяжелые шаги были слышны потом едва ли не всю ночь.
Отец вернулся из командировки 20 января. Вечер следующего дня врезался в мою память на всю жизнь!
После школы я, как это часто бывало, не заходя домой, отправилась на каток...
Надо сказать, что я очень любила в детстве кататься на коньках, выступала порою на соревнованиях и старалась не упускать случая лишний раз потренироваться. Родители, хотя и не поощрявшие мои увлечения спортом, тем не менее любили смотреть, как я катаюсь, и поэтому часто приходили на стадион.
В этой связи вспоминается очень дорогой для меня эпизод. У меня, тогда еще совсем юной особы, имелся постоянный партнер. Я же была девочкой достаточно стеснительной, что ставило порой передо мною немало проблем...
Когда однажды родители появились на стадионе, я запретила своему кавалеру приближаться ко мне. Однако тот не внял моим просьбам. Отец, увидев его рядом со мной, как-то по-доброму усмехнулся: ''Оказывается, вот каков тот молодой человек' который не дает нам покоя своими звонками'' - и одобряюще взглянул на меня. Я была очень благодарна за его внимание и деликатность...
21 января я пробыла на стадионе очень долго. Вернулась домой поздно вечером голодная и уставшая. Отец, как обычно, ждал меня. Он приготовил легкий ужин, нагрел шоколад. С аппетитом поглощая бутерброды, я взахлеб рассказывала ему о событиях прошедшего дня...
Вдруг кто-то постучал в дверь. Отец прошел в прихожую. Я услышала приглушенный разговор, а затем и увидела этих поздних гостей. Их было двое, они ничем не отличались от людей, часто приходящих в наш дом. Они вежливо беседовали с отцом, называя его по имени-отчеству. Естественно, я не обратила поначалу на них никакого внимания.
Я решила поскорее закончить ужин, чтобы продолжить разговор с отцом, когда уйдут гости. Однако вопреки моим ожиданиям те не спешили покинуть наш дом и прошли в мою комнату. Заинтересованная их необычным поведение , я поспешила за ними.
Когда я вошла в комнату, то услышала, как отец говорит незнакомцам, что, мол, стоящий збесь большой письменный стол принадлежит дочери. Те, словно бы не поверив, открыли несколько ящиков, осмотрели кое-какие книги (это были школьные учебники) и, удовлетворившись осмотром, прошли в соседнюю комнату.
Я дожевывала последний бутерброд и с интересом наблюдала, что же все это значит. Отец выглядел вполне спокойным, и поэтому странные действия гостей не внушали мне опасения. После осмотра столовой наступил черед папиного кабинета. Войдя туда, незнакомцы попросили предъявить все, что может быть им интересно... Личная переписка и наградное оружие уже лежали на краю стола. Забрав эти вещи, гости вернулись в прихожую и пригласили отца (опять же называя его по имени-отчеству) следовать за ними.
Вдруг я все поняла... папу арестовали!
Набросив пальто и быстро обувшись, я выскочила на улицу.
Пока я собиралась, отца уже успели увести почти к самой площади 1905 года. Мужчины шли быстрым шагом. Я едва поспевала за ними, не решаясь приблизиться.
У здания на Ленина, 17 отец обернулся ко мне, приветливо махнул рукой и скрылся за тяжелой дверью парадного подъезда. Я еще не знала, что мы прощаемся с ним навсегда...
Почти час простояв у закрытой двери, я вернулась домой и проплакала весь остаток ночи. Утром я не пошла в школу. Я вообще не выходила из дома в течение нескольких следующих дней. Я ждала отца, надеясь, что он возвратится с минуты на минуту. Как же так, думала я, он может вернуться, а меня дома не будет. Часами я сидела возле окна, время от времени подогревая остывающий обед.
Мать не тревожила меня, ни в чем не разубеждала. Очевидно, лучше понимала реальности сложившейся ситуации. Она потихоньку начала собирать вещи, наиболее ценные из них стала готовить к продаже. Ничего этого я, конечно же, тогда не замечала. Я жила в каком-то полусне.
Наконец оцепенение стало проходить. Я поняла, что возвращение отца не будет скорым. И поэтому решилась оставить свой "пост" и пойти в школу.
В этот же день после уроков в классе было проведено собрание. Учительница призывала нас к бдительности, представитель школьной администрации говорил, что враги народа могут скрываться и в нашем, детском, коллективе. Вслед за этим учителя вновь требовали от нас бдительности, настойчивости в разоблачении происков врагов.
Мое имя на этом собрании не было названо ни разу. Тем не менее, одноклассники, возбужденные всем услышанным и уже знавшие, что моего отца арестовали, настороженно расспрашивали меня о случившемся.
На следующий день вновь в классе было проведено подобное собрание. Все было так же, как накануне, только призывы к бдительности повторялись настойчивее...
Далее терпеть подобное, особенно в моем тогдашнем состоянии, я уже не могла. Поэтому в классе я больше не появилась, навсегда оставив школу.
Спустя несколько дней мы с матерью съехали с нашей квартиры и поселились в подвале одного из зданий по улице Белинского, неподалеку от теперешнего университета.
Надо сказать, что в последнее время отношение к нам в доме резко изменилось. Старушки, обычно сидящие на лавочках у подъезда и прежде благодушно здоровавшиеся, теперь, не скрывая злобы, плевали нам вслед. И самое страшное - их чувства к нам были совершенно искренними. Старые большевики, по крайней мере часть из них, ослепленные догмами, не могли простить человеку того, что он оказался обвиненным в отступничестве. Обитатели подвала, нашего нового жилища, напротив, не проявляли ни малейшего интереса к нашему прошлому и были корректно-равнодушными.
Я думаю, что наше поспешное переселение сыграло определенную роль в том, что мы не были арестованы, как "члены семьи врага народа"...
Сразу же после ареста мать стала добиваться свидания или, по крайней мере, права на передачу. Хлопоты эти отнимали много времени и душевных сил, однако, в конце концов, увенчались успехом. Спустя месяц нам было разрешено передать отцу небольшую посылку.
В соответствии с тюремными правилами, чтобы удостоверить, что посылка передана по назначению, родственникам арестанта передавалась расписка в получении заключенным передачи. Такую расписку получили и мы. В ней уверенной рукой отца было написано: "Передачу получил. Ждите, скоро буду". Этому известию мы были бесконечно рады. И вновь затеплились какие-то надежды. Следующая передача нам была разрешена в конце марта. С нетерпением ждали мы, что же напишет отец в этот раз... Когда я развернула врученную нам расписку, то не поверила своим глазам. Буквы были, несомненно, написаны рукой отца. Но почерк изменился до неузнаваемости. Причиной подобного изменения могла служить только крайняя физическая немощь человека. А ведь каких-нибудь два месяца назад человек был вполне здоровым...
В отличие от первой, в этой записке уже не было каких бы то ни было бодрых заверений. А ведь отец отличался необычайной силой духа. Прежде его не могли сломить никакие испытания, в изобилии выпавшие на его долю. В апреле передача нам не была разрешена. Обеспокоенные, мы каждый день ходили к справочному окну в приемной областного управления НКВД, Но о судьбе отца нам ничего не сообщали. В ночь с четвертого на пятое мая, как нам рассказали, из ворот внутренней тюрьмы НКВД, где содержался отец, выехало большое количество крытых грузовиков. Они отправились куда-то вниз по улице Ленина и далее за город.
На следующее утро нам было сообщено, что Жилинский Александр Николаевич осужден на десять лет без права переписки. Нашему отчаянию не было предела.
У нас оставалась последняя надежда выяснить хоть что-нибудь о судьбе отца - в этот день прием вел какой-то очень крупный милицейский чин. Несколько часов мы потратили на то, чтобы добиться у него аудиенции.
Выслушав мать, он ответил: "Вам же все сказали в справочном. Что же вы еще хотите?" Мы верили, что сказанное в приговоре - права, что те грузовики вывезли арестованных к новому месту заключения...
Только спустя многие годы мы узнали, что значили слова "десять лет без права переписки", - узнали, с каким грузом покинули тюрьму крытые грузовики, узнали, что в первых числах мая 1937 года в Свердловске проводилось выездное заседание Особого совещания военной коллегии Верховного суда СССР!
Книга "37-й на Урале" Свердловское Средне-Уральское книжное изд-во 1990 г Редактор-составитель Л.Г.Адамова