Истории Чумового Доктора

«Девочка, 4 года. Парализовало». Я перечитал повод трижды, пока спускался к машине. Когда в карточке вызова стоит такое слово рядом с таким возрастом, по спине пробегает не просто холодок, а настоящий страх. Тогда я ещё не знал, что загадку этой истории разгадает не врач, не следователь и не я. Её разгадает человек, который очень долго молчал. ---------------- Конец сентября выдался дождливым. Третий день небо висело над городом мокрым свинцовым потолком. Мы с напарницей Леной только вернулись с очередного вызова и успели налить чай, как диспетчер снова выдала злосчастную бумажку с вызовом. — «Четыре года. Парализовало», — прочитала Лена и отставила кружку. — Это что вообще такое? — Ты правильно прочитала? — недоверчиво переспросил я. — Там, может, описка — не четыре, а семьдесят четыре? Цифру не пропустили? — Мм... Да нет, четыре. Подписано — «девочка». Через пятнадцать минут мы были уже на адресе. Панельная девятиэтажка, третий этаж. Дверь открыл высокий мужчина с растерянным взглядо

Он вернулся от друга домой раньше обычного. Через некоторое время мама вызвала скорую. А ещё через двадцать минут я, фельдшер с многолетним стажем, стоял над ним и понимал, что не знаю, от чего умирает этот ребёнок. -------------- В окно кухни било позднее сентябрьское солнце — то самое, низкое, обманчиво тёплое. Ольга раскатывала тесто и слушала через чуть приоткрытое окно, как во дворе кричат чьи-то дети. Неделя отработана, выходные можно посвятить дому. Муж на вахте, сын у соседского мальчика в гостях, в доме напротив. Замок щёлкнул неожиданно. — Ого. Рано ты, — она вытерла руки о полотенце и выглянула в коридор. — Я думала, ты, как обычно, до вечера там пробудешь. Андрей стоял в прихожей, покачиваясь. Десять лет, худой, вихрастый, вечно с ободранными коленками на брюках. Он держался за косяк двери. — Мам, я что-то плохо себя чувствую. Она подошла, привычным жестом прижала ладонь к его лбу. — Вроде нет температуры. Впрочем, это, наверное, до поры. Артём не болеет? Не заразился от не

Ковалёвы жили на краю деревни, в доме с голубыми наличниками. Сергею было двадцать семь, Марине — двадцать четыре. Молодая семья. Хозяйство держали справное: корова, две козы, куры-несушки, огород. В соседней половине дома — Нина Петровна, Серёжина мама, женщина строгая и до слёз влюблённая во внучку. Внучку звали Василиса. Ей было четыре года, и она была настоящей «пружинкой». Бегала по двору босиком с утра и до заката, гоняла кур, разговаривала с козами, кормила корову сорванными пучками зелёной травы. — Угомонись ты, егоза, — ворчала Нина Петровна, а сама улыбалась в сторону. В сентябре Василиса заболела. Обычное дело: сопли, температура тридцать восемь и пять, кашель. Лечили как умели, по-домашнему — морс, обильное питьё, травы. Через неделю температура ушла, нос задышал. А кашель остался. Не такой, как бывал ранее. Глуховатый, надсадный. И появилась одышка. Пробежит от крыльца до калитки — и стоит, руками в колени упёршись, плечики ходят. — Мам, я подышу немножко и побегу, — говор

Ему было сорок три. Марине — тридцать девять. Они прожили вместе двадцать лет. Вырастили дочь Алину, которая теперь училась в институте в Питере на первом курсе. У них была квартира в новом доме, машина в подземном паркинге, отпуск раз в год и всегда полный холодильник продуктов. Что ещё для счастья надо? Семейное счастье? Конечно, было. У неё был он, а у него была она, жена Марина, которую Олег любил так, что иногда самому было неловко. Он любил, как она сушит волосы, наклонив голову набок. Как ругается на сериалы. Как зимой сует холодные ладони ему под свитер. Двадцать лет семейной жизни, а он всё ещё смотрел на супругу — и в животе что-то обрывалось, как в молодости. А вот Марина... Последний год супруга будто медленно отдалялась. Раньше смеялась в голос — теперь улыбалась одними губами. Раньше сама тянулась ночью — теперь отворачивалась к стене: «Устала, голова». Он спрашивал: «У тебя всё нормально?» Она отвечала: «Всё хорошо». И этим «всё хорошо» у Олега делалось почему-то нехорош

Марине Игоревне было сорок пять, и её жизнь вполне себе удалась. Жили они с семьёй небогато, но просторно — четырёхкомнатная квартира в панельке на девятом этаже. Муж Олег Петрович — пятьдесят лет, мастер на заводе, руки золотые, характер нордический, но добрый. И три дочери: Даша, девятнадцать лет, студентка. Соня, четырнадцать, вся в телефоне и обидах. Лиза, семь лет, которая спала только в обнимку со своим плюшевым зайцем. Казалось бы — живи да радуйся. Но муж, Олег Петрович, носил в себе одну тихую, почти стыдливую мечту. Сына он всё хотел. Никогда не говорил об этом прямо. Но косвенные намёки жене нет-нет, да и делал. А однажды сказал-таки в лоб. — Марин, — обратился он к супруге однажды на кухне, глядя в чай. — А давай ещё одного «заделаем». — Ты в своём уме? Мне сорок пять! — Ну и что? «Сорок пять — баба ягодка опять». Да и здоровенькая ты у меня... ещё. — Ну а если дочь родится? Он пожал плечами и улыбнулся так, как умел только он — виновато и упрямо одновременно. — Ну дочь и д

— 44-я, вызов. Потеря зрения, мужчина, двадцать лет, — диспетчер Таня зевнула в селектор. Для диспетчеров это привычная рутина — передавать вызовы фельдшерам, и они уже не акцентируют внимание на поводе — будь то повешенный, утопленник или другой пострадавший. Иногда могут зевать или отвлекаться на свои мысли. Привыкли к любым, даже страшным вызовам. День недели — вторник. Время — десять утра. Пациенту — 20 лет. В таком возрасте «потеря зрения» — это обычно значит, что человек уснул в линзах или всю ночь резался в компьютер. Вряд ли там какая-то внезапная катаракта случилась, да ещё и в столь молодом возрасте. Подъехали к месту вызова. Дом — типовая пятиэтажка семидесятых годов постройки. Сырой подъезд, пахнущий... типичным сырым подъездом типовой пятиэтажки семидесятых годов постройки. Чем же ещё? Третий этаж. Дверь открыл высокий парень в растянутой футболке. — Здравствуйте, сюда, на кухню. Квартира съёмная, это видно с порога. Шкаф, диван, простые кровати, четыре разномастных стула

Тот вызов я запомнил на всю жизнь, хотя был момент, когда почти забыл. Двухэтажный барак. Грязь. Запах гниющего дерева. Мать-алкоголичка и комната дочери-отличницы, сияющая чистотой. Тринадцатилетняя дочь три месяца молчала о том, что у нее «не приходят месячные». Она боялась говорить об этом матери. И страх оказался не напрасным — в этой истории всё было гораздо сложнее, чем может показаться. ------------- Это было давно, в начале десятых годов. Не двадцатого века, конечно же, — двадцать первого. Осень. Двухэтажные деревянные бараки на окраине — их тогда стояло ещё много. Сейчас все снесли, и слава богу. Такие дома у нас на подстанции называли просто: «пьяные». Не по злобе душевной. Просто по факту. Вызов пришёл днём после обеда: «Девочка, 13 лет, боли в животе». Со мной работала Юля — молодая фельдшер, второй год после училища. Любопытная до всего и ещё подверженная эмоциям. Нормальное состояние для новичков. Со временем это проходит, как и у большинства, когда-то пришедших работать

Сентябрь уж наступил... Начало нового времени года. Ночью прошёл дождь. К семи утра, наконец, закончился. Во дворах остались только лужи с плавающими в них жёлтыми лодочками кленовых листьев. Небо было серым, высоким и холодным, каким оно бывает только осенью. А в квартире на втором этаже панельной девятиэтажки, меж тем, было тепло и пахло горячим кофе. — Лен, я галстук синий не могу найти. — На спинке стула. Сергей, ты вчера сам его туда бросил. Сергею было тридцать два, и он до сих пор был по-детски рассеян, хоть уже был взрослым. Супруга Елена застегнула ему верхнюю пуговицу, поправила воротник — привычным, почти материнским жестом. Из спальни донеслось короткое пробное «а-а-а», переходящее в требовательный писк. — Разбудили принцессу, — вздохнула Лена и пошла в комнату. Василиса лежала в кроватке, красная и возмущённая, и молотила ножками. Четыре месяца. Пухлые щёки, но взгляд серьёзный и обиженный. Лена взяла её на руки, прижала к плечу, и дочка мгновенно затихла, только всхлипнул

Утро первого сентября выдалось подозрительно спокойным. Город словно подзабыл о существовании такой службы, как скорая помощь. Вызовы поступали не очень активно. Было понятно: все заняты чем-то поважнее: белые банты, гладиолусы, наведение причёсок, утюжка рубашек. Сюда же слёзы мам и бабушек, которые ведут маленьких школьников за руку, а сами волнуются куда больше их самих. Я дежурил с фельдшером Ирой, моей напарницей. Умной, спокойной и рассудительной женщиной. Несмотря на ночные смены и недосып, Ира выглядела моложе своих сорока лет. Что на это влияло? Ну, она не употребляла алкоголь и не курила. А может, всё дело в генах. Или в чём-то ещё. Сама Ирина считала, что на её внешний вид повлиял развод с мужем. В очередной раз нас отпустили на базу после вызова, не дав новый. Хотя обычно перерывов между вызовами не бывает. — Это здорово, — сказала Ира, сделав отметку в карте. — Но не к добру. Затишье перед бурей. Я знал, что она права. Первое сентября — это день с двойным дном. С утра — ти