Ирина Норицына

Авдею было шестьдесят восемь лет. Для жителя мегаполиса, окруженного аптеками и теплыми батареями, — возраст почтенный, время подведения итогов. Для таежного отшельника, чья жизнь измеряется не календарями, а сменой сезонов, толщиной снежного наста и запасами дров, — это была всего лишь очередная, ничем не примечательная зарубка на дверном косяке времени. Однако в эту зиму что-то изменилось. Авдей не чувствовал себя старым в физическом смысле — руки были крепки, спина еще держала тяжесть охотничьего рюкзака. Он чувствовал себя пустым. Как треснувшая, рассохшаяся дека виолончели, которая больше не держит благородный звук, а лишь глухо и обиженно дребезжит в ответ на самое нежное прикосновение смычка. Музыка внутри него умолкла. Он сидел на высоком, выскобленном ветрами крыльце своей избы, глядя, как ранние, синие сумерки крадут очертания вековых елей, превращая тайгу в единую темную стену. В руках он машинально вертел стамеску — старую, с ручкой из мореного дуба, отшлифованной его собс

Нашу деревушку, Лосиный Хутор, давно вычеркнули с карт. Полтора десятка обветшалых изб прижались к берегу холодного, торфяного озера, а за спиной глухая, бескрайняя чаща. Зимой дорога исчезала под сугробами, так что даже трактор не пробивался, и жизнь сворачивалась до тропинок между домами. Время текло по-другому, не по часам, а по количеству поленьев, брошенных в печь. Я жил с дедом, Прохором. Родителей не стало рано, и город вышвырнул меня, как ненужную тряпку. Дед, единственный близкий человек, забрал меня к себе. В семнадцать лет мне всё это казалось бесконечной тоской, но постепенно я привык. Привык к тишине, запаху дыма и холода, к дедовской мудрой молчаливости. А в тот день всё началось с выстрела. Хлёсткий хлопок ружья разорвал морозный воздух, отозвался от озера и ушёл в лес. В нашей стороне стреляли редко: зверя без надобности не били. Мы с дедом как раз рубили дрова. Он замер, вслушиваясь, и нахмурился. — Гаврила шалит, — буркнул он. — Не к добру это. Гаврила жил на краю де

Снег падал так густо, что казалось, будто само небо решило укрыться белым пуховым одеялом и уснуть до весны. Тайга стояла тихая, величественная, словно застывшая в глубокой молитве. В этом бесконечном белом безмолвии, где сосны подпирали низкие облака своими мохнатыми верхушками, стояла изба. Она была старая, с потемневшими от времени венцами, но крепкая, словно вросшая в землю корнями, как и деревья вокруг неё. Из трубы поднимался ровный столбик дыма, пахнущий березой и теплом, единственный признак жизни на многие километры вокруг. На крыльце сидел человек. Митяй не любил суеты. Ему было далеко за шестьдесят, его борода напоминала тот самый снег, что лежал на еловых лапах, а глаза, глубоко посаженные и светлые, смотрели на мир с тем спокойствием, которое дается лишь тем, кто давно перестал спорить с судьбой. Он сидел и чинил старую сбрую, хотя лошади у него не было уже лет десять. Руки помнили работу, а душе нужно было занятие. Тишину нарушал лишь треск поленьев в печи, доносившийся

На краю деревни, там, где заканчивалось картофельное поле и начиналась глухая, заболоченная чаща, которую старики называли «Чёртово болото», стояла избушка Гаврилы. Гаврила не был ни старым, ни больным. Он просто был другим. В деревне его звали «тихоней» или «чудаком». После армии, где он служил сапёром и видел вещи, о которых не рассказывал, он вернулся не таким. Шум, сплетни, пь..ные посиделки – всё это било по нервам, будто стучали по натянутой струне. Он построил дом на отшибе, стал жить промыслом: собирал клюкву, охотился на утку, ловил рыбу в лесных озёрах. Деньги ему были почти не нужны. Главное – тишина. Та тишина, которая не пустая, а густая, как шерсть, и в ней слышно каждый шорох, каждый вздох леса. Его единственным связующим звеном с миром людей был велосипед «Урал» с колымагой, на котором он раз в неделю ездил в деревню за солью, спичками и иногда – за книжками. Книжки он любил странные: по биологии, старые учебники зоологии, описания повадок зверей. Он не просто жил в л