Ирина Норицына

Её звали Юля. Дома мама ласково называла её «Юльчонок». Метр шестьдесят роста, тоненькие ручки, хрупкие плечи, вес едва сорок килограммов. Дунешь, и она улетит. В свои двадцать один год она выглядела как совсем юный подросток и в душе оставалась таким же светлым, наивным ребёнком. Она выросла в обычной, очень теплой и уютной квартире. Мама, Наталья, тянула ее и старшего брата одна. Отец ушел из семьи еще в 2008 году. Наталья работала на износ, чтобы у детей было все. Их дом был настоящей крепостью, защитой от сурового мира. В Юлиной комнате до сих пор сидит на кровати большой плюшевый заяц с длинными мягкими ушами. Она никогда с ним не расставалась. Ложилась спать и обнимала его как маленькая. В этом была вся Юля. Она постоянно искала тепла. А ещё у неё была странная, но такая трогательная привычка. Приходя с работы, она часто снимала свои вещи и надевала старый затёртый махровый халат матери. Наталья смотрела и улыбалась. Спрашивала: — Юль, ну зачем тебе мой халат? У тебя же свой ест

Карельская Лахденпохья. Городок, который туристы проезжают мимо по дороге к Ладоге, даже не притормозив. Пять тысяч населения, половина — пенсионеры, половина из оставшейся половины на вахте в Питере или Мурманске. Деревянные бараки соседствуют с панельными пятиэтажками хрущевской эпохи. Центральная площадь — это автобусная остановка и магазин «Пятерочка». Зимой здесь снег лежит до мая, летом комары размером с вертолет. Осенью дожди превращают грунтовки в месиво, а весной все пахнет озерной водой и прелой хвоей. Тихон Захарович Миренков прожил тут последние 12 лет, с того самого дня, как вернулся из своей последней командировки и понял, что большие города для него кончились. Ему было 58. Высокий, сухой, с лицом, которое ветер и солнце выдубили до цвета старой кожи. Волосы седые, стриженные коротко, почти под ноль. Руки жилистые, с выступающими венами и старыми шрамами, которые он никогда никому не объяснял. Ходил он всегда ровно, спина прямая, шаги короткие и бесшумные. Привычка, котор

Распопов встал, подошел к окну. Постоял, глядя наулицу. Потом обернулся. — Послушайте, Меренков, я понимаю, вы переживаете за брата, но ваш брат — алкоголик. Он сам продал квартиру, сам пропил деньги. Это его выбор. Никто его не принуждал. — Его обманули. — Докажите. Есть договор, нотариально заверенный. Есть подписи. Все законно. — Нотариус — подельник. — Это ваше мнение. У нас нет оснований считать иначе. Тихон встал. — Значит, заявление принимать не будете? — Будем, напишите, примем, рассмотрим. Если найдем основание, возбудим дело. Не найдем, откажем. Закон. — Понятно. Тихон повернулся к двери. Распопов окликнул: — Меренков, совет: не лезьте, куда не надо. У вас брат один раз уже чуть не помер. Не хочу, чтобы второй раз такое повторилось. С вами. Тихон обернулся, посмотрел Распопову в глаза. Холодно, долго. Распопов выдержал, но стало видно, напрягся. — Это угроза? — спросил Тихон тихо. — Нет. Забота. — Понял. Спасибо за заботу. Тихон вышел. Спустился вниз, вышел на улицу. Сел в УА

Терещенко вызвал Гриднева на допрос. Гриднев приехал с адвокатом, отвечал уклончиво, ссылался на то, что все делал по закону, проверял документы, удостоверял личности. На вопрос, почему пострадавшие утверждают, что были обмануты, ответил: «Они пили, не помнят. Я не врач, чтобы проверять их на вменяемость. Они расписывались добровольно». Допрос записали. Но этого было мало для ареста. Нужны были прямые доказательства сговора. Переписка, записи разговоров, свидетельские показания о передаче денег. И тут Тихон вспомнил про Костина. «Серега, помощник Михайлова. Мелкая сошка, слабое звено. Может, он расколется?» Тихон обсудил это с Кречетом и Камнем. — Надо взять Костина, — сказал он. — Поговорить. Без насилия, по-человечески. Объяснить, что он соучастник, что ему светит срок. Но если даст показания, срок меньше. Может, испугается, расколется. — Как возьмем? — спросил Кречет. — Просто подойдем на улице? — Нет, надо в укромном месте, где никто не помешает, — сказал Камень. — Можно так. Просл

Грузовик остановился у покосившихся ворот, и водитель, мужик с красным от натуги лицом, заглушил двигатель. Тишина навалилась сразу. Плотная, деревенская, пропитанная запахом прелой листвы и далекого дыма. Лев Михайлович Чесноков стоял перед домом, который теперь принадлежал ему, и думал о том, что тишина — это ровно то, зачем он сюда приехал. Не за красотой пейзажа, не за свежим воздухом, не за огородом, а за тишиной. Ему было 63. 40 лет в Следственном комитете, из которых последние 15 — старшим следователем по особо важным делам. Он видел такое, отчего нормальные люди просыпаются в холодном поту до конца жизни. Расчленёнка в коммунальных квартирах, младенцы в мусорных баках, женщины, закопанные в подвалах собственных домов. Лев Михайлович не просыпался, он просто перестал спать. 3–4 часа в сутки, если повезет. Остальное время — работа, папки, допросы, кофе, снова папки. А потом умерла Галина. Не от пули, не от ножа. От инсульта. Утром пила кофе на кухне, к обеду лежала в реанимации,

Лев Михайлович знал. И знал, что Демин прав. Формально, юридически, процессуально. Без вещественных доказательств, без показаний, без экспертиз ничего не сделаешь. Закон — не чутьё. Закону нужны факты. — Хорошо, — сказал Лев Михайлович, вставая. — Спасибо, что выслушали. — Лев Михайлович, не обижайтесь. Если найдете что-то конкретное, приходите. Я все оформлю. Но мне кажется, нет оснований. Лев Михайлович вышел из отделения и стоял на крыльце, глядя на пыльную площадь райцентра. Ларёк с шаурмой, аптека, почта. Два мужика грузили доски в газель. Обычная жизнь обычного маленького города, которому нет дела до старого следователя с его подозрениями. Он был один. Совершенно, абсолютно один. Нина не верила. Участковый не верил. Деревня обожала Тимофея. Фёдор был в Москве, далеко и бесправно. А Тимофей, возможно, уже выбрал следующую жертву. Вечером, вернувшись в Дворики, Лев Михайлович увидел Тимофея у калитки Нины. Тот стоял, опершись на штакетник, и что-то рассказывал. Нина смеялась, откин