Ирина Норицына

Поезд дернулся, словно гигантская стальная гусеница, получившая удар током. Лязгнули сцепки, по всему составу прошла судорожная волна, и колеса, визжа старыми тормозными колодками, начали замедлять вращение. Павел разжал пальцы. Они не слушались. За десять часов на открытой платформе, скрючившись между ящиками с оборудованием, кисти превратились в ледяные крюки. Кожа побелела и потеряла чувствительность. Он выждал момент, когда состав сбавит ход до скорости бегущего человека, и оттолкнулся. Удар о насыпь выбил не воздух, а вчерашнюю желчь. Павел завалился набок, харкая в мазутную щебенку чем-то кислым и тягучим. Ноги разъехались, левое колено с хрустом вошло в гравий, пропоров ткань. Штаны были не его, сняты с трупа под Ростовом, с пятном засохшей крови на бедре; теперь к ней добавилось свежее, темное от грязи. Боль не была отрезвляющей. Она была тупой, гадкой. От нее мгновенно вспотела спина. Он попытался вдохнуть, но в горле клокотало. Над ним нависало низкое свинцовое небо Поволжья.

Июль 1979 года выдался душным. Воздух над степью вокруг города Шахты стоял неподвижно, напоенный запахом полыни, раскаленного асфальта и конского пота. Цыганский табор барона Михая разбил лагерь на привычном месте — у старого карьера, где асфальт обрывался, уступая место пыльной грунтовке. Для местных жителей это было частью летнего пейзажа, как стрекот кузнечиков или закаты, окрашивающие небо в багрянец. Но для восемнадцатилетней Лейлы эта ночь стала последней точкой отсчета её мирной жизни. Лейла сидела в полумраке кибитки, освещенной лишь огарком свечи. Её длинные черные волосы рассыпались по плечам, а глаза цвета темного меда были устремлены на раскладку карт Таро. Она была внучкой старой Марты, хранительницы родовых тайн табора Шувани, и с детства знала: карты не гадают, они предупреждают. В ту ночь колода дрогнула у неё в руках. Одна за другой легли на стол четыре черные пики. Король. Дама. Валет. Десятка. «Смерть. Смерть. Смерть. Смерть». Лейла почувствовала, как холод пробирает

На окраине Калиновки стоял дом, который местные обходили десятой дорогой, шепча вслед хозяйке одно лишь слово: «Овчарка». Клавдия давно привыкла к тишине и позору. Но когда на пороге её избы появился голодный мальчишка с глазами затравленного волчонка, а вместе с ним — глухая старуха, потерявшая в чужой войне всё, Клавдия поняла: тишина закончилась. Теперь этот дом — их последняя крепость, а она сама должна вспомнить, что значит быть человеком, даже если весь мир считает тебя предательницей. На окраине Калиновки, там, где кончались плетни и начиналось поле, заросшее полынью и чертополохом, стоял дом. Точнее, то, что от него осталось. Крыша просела, как спина старой лошади, ставни висели на одной петле, а крыльцо скособочилось так, что всякий, кто ступал на него, рисковал переломать ноги. Но ступать было некому — калиновцы обходили это место десятой дорогой. В доме жила Клавдия. Точный её возраст в деревне не знал никто. Говорили, что в сорок первом она была уже взрослой бабой, значит,

Женя возвращался из отпуска. Форма, погоны младшего сержанта, вещмешок за плечами. Ему было двадцать три, и за его спиной была уже Чечня, две командировки, боевые. Теперь — короткая побывка дома, прощание с матерью и обратно в часть. Дорога шла через лес. Мороз трещал, сугробы по пояс, автобус до райцентра ходил раз в день, а он решил срезать. Шёл быстро, грыз сухарь и думал о своём. На опушке, у старого дерева, он заметил странную тень. Подошёл ближе и замер. На верёвках висели два щенка. Маленькие, дворняжьи, они были подв..шены за шк..рку — мордами вниз. Снег под ними был жёлтым, а шёрстка обледенела. Они не скулили — уже не могли. Только слабо вздрагивали и хрипели. — Кто? — Женя огляделся. Пусто. Только лес, тишина и эта страшная картина. Он скинул вещмешок, достал нож, перер..зал верёвки. Щенки упали в снег, не двигались. Женя подхватил их, сунул под шинель. Тёплые тельца леденили грудь, но он не чувствовал холода. — Живите, — прошептал он. — Живите, мелкие. Один щенок ли

Ирина вся дрожала. Чужой, грубый тип, от которого разило застарелым перегаром и чем-то кислым, держал её за горло, прижимая к холодной кирпичной кладке. Двое незнакомцев зажали её в тёмной подворотне, куда она имела глупость свернуть, возвращаясь с работы. Вечерний дождь только что закончился, и с карниза мерно капала вода, разбиваясь о грязный асфальт. — Ты всё равно выложишь нам, где эти треклятые бумаги! — прохрипел тот, что держал её, обдавая Ирину смрадным дыханием. Пальцы его, словно тиски, сжимались на её шее всё сильнее. — Да что ты с ней нянчишься?! — рявкнул второй, тот, что стоял чуть поодаль и нервно курил, разбрасывая искры во тьме. — Пару раз по печени, и всё выложит как миленькая! Бабы они такие, мягкотелые. — Я не знаю! — голос Ирины сорвался на крик, переходя в сиплый шёпот. Она чувствовала, как к горлу подступает тошнота от ужаса и отвращения. — Я правда не знаю, чего вы от меня добиваетесь! Павел… мой муж… он никогда в жизни не таскал домой свою работу! — Так