Каждую субботу мама ставила лишнюю тарелку и исчезала

Суббота в нашем доме пахла жареной картошкой и секретами.

Я заметила это три недели назад. Мама ставит на стол четыре тарелки — для себя, папы, моего младшего брата и меня. А потом вдруг достаёт пятую. Самую красивую, с синей каёмочкой. Кладёт приборы, наливает компот. И замирает.

— Мам, ты кого-то ждёшь? — спросила я в первую субботу.

— Нет, — улыбнулась она слишком быстро. — Просто положила лишнюю.

Но во вторую субботу история повторилась. В третью — тоже. При этом никто не приходил. А в конце обеда мама уносила полную тарелку в спальню, а возвращалась с пустой.

— Она там ест за шкафом? — шептал мне брат Димка. — Или кормит гремлина?

Я решила проследить. В четвёртую субботу, когда мама вышла на кухню мыть посуду, я тихонько выскользнула за ней. Но она не пошла в спальню. Она накрыла ту самую тарелку плёнкой, сунула в сумку и вышла на улицу.

Дождь моросил, двор был пуст. Мама пересекла дорогу и свернула к старым гаражам. Там, у ржавых ворот, сидел человек в драповом пальто и обвязанном шарфом. Я его раньше не видела — худой, с седой щетиной.

— Привет, — сказала мама. — Я принесла суп.

— Зря ты это, Лен, — голос у него был хриплый, но культурный. — Узнают же.

— Садись и ешь.

Я вышла из-за угла. Мама вздрогнула. Незнакомец поперхнулся.

— Это кто? — спросил он испуганно.

— Моя дочь, — мама вдруг заплакала. — А это, Алиса… это твой дядя. Мой брат. Сашка.

Я опешила. Дядя? У мамы никогда не было брата. Бабушка говорила, что она единственный ребёнок. Я открыла рот, но мама жестом остановила меня.

— Его зовут Александр. Двадцать лет назад он поругался с папой — с твоим дедом — и ушёл. Сказал: «Я больше никогда не переступлю этот порог». И сдержал слово. Дедуля умер пять лет назад, но Сашка так и не вернулся. А я… я поклялась себе, что не брошу его. Даже если он живёт в этом гараже.

Дядя Сашка смотрел в землю. Суп в тарелке остывал.

— Я не могу прийти в дом, — сказал он тихо. — Слишком много наврал. Слишком долго не было.

Я смотрела на этого чужого человека с папиными глазами — нет, с мамиными. Такая же морщинка над губой. Такие же пальцы длинные, музыкантские.

— А если я придумаю, как вас помирить? — спросила я.

— Кого? — не понял он.

— Вас и бабушку. И Диму пусть увидит. И папу.

Мама заплакала сильнее. А я уже строила план.

В следующую субботу я накрыла стол на шесть персон. Бабушка пришла первой, ворча: «Зачем меня выдернули?». Дед — царствие небесное — давно умер, но я поставила на его место фотографию.

— Сядьте, бабуль, — сказала я. — Сейчас принесут главное блюдо.

И вышла. Через минуту в дверях стоял дядя Сашка. Чисто выбритый, в моей папиной рубашке (чуть великовата), с цветами.

Бабушка вскрикнула. Димка поперхнулся соком. А мама просто сказала:

— Садись, Саш. Твоя тарелка давно ждёт.

Он сел. И заплакал. Все плакали. Даже я, хотя считала себя взрослой.

А на следующий день мы с папой убрали пятый прибор в сервант. Потому что дядя Сашка наконец-то переступил порог — и больше никогда его не покинет.